В музеях водится разная публика. Речь даже не о посетителях, которыми занимаются социологи, а о тех, кто музеи населяет, присваивает и охраняет. До сих пор реликтовая «музейная старушка» — это иррационально-грозное существо, гибрид небольшой горгоны и ракетного комплекса «Град».
Заголовок этой колонки подсказан фильмом Константина Лопушанского, большого любителя попугать зрителя убедительными картинками апокалипсического будущего (от «Писем мёртвого человека» до «Гадких лебедей»). Его картина «Посетитель музея» появилась в 1989 году и разрабатывала модные в те годы вопросы экологической катастрофы. Двадцать лет спустя многое сбылось, хотя гротескная образность фильма не напрямую соответствует нарядной современности. Музей послужил режиссёру метафорой ушедшей цивилизации, хранилищем обесценившейся памяти, ждущей своего археолога. Через 14 лет после Лопушанского свою версию «музейного текста» предложит Александр Сокуров, выбравший Эрмитаж в качестве Ноева ковчега русской имперской культуры, смытой за его стенами приливами нового времени. Оба фильма неслучайно сняты в Петербурге (первый, если быть точным, в Ленинграде). Сочетание «город-музей» давно уже означает в русском языке вполне конкретное явление. Время от времени россияне посещают Петербург. Это моральный долг, смысл которого почти утрачен. Как у ритуалов свадьбы, крестин, похорон и поминок, не говоря уже о церковных праздниках с диковинными названиями.
Лето — пора отпусков (это к вопросу о том, что Волга впадает в Каспийское море). Питер ломится от туристов — как своих, так и заграничных. Едут школьники и пенсионеры, корпоративные и просто укомплектованные агентствами группы. У Московского вокзала, Гостиного Двора и других узловых точек Невского проспекта топчутся живые рекламы с мегафонами: «Приглашаем на обзорную экскурсию по городу». Кипит вода в реках и каналах: плоскодонные «сковородки» не могут разъехаться в узком фарватере с частными фелюгами и маломерными катерами для индивидуальных заказов. Кругом припаркованы авто. Улицы заставлены ими так же, как в Москве. Не только тротуары, но и проезжая часть, ведь это только кажется, что кто-то куда-то едет, — пробки! В пешеходных зонах тоже пробки. Если в Праге можно идти со скоростью метр в минуту на выходе из Старе-Места в сторону Карлова моста, то в Петербурге подобный эффект возникает у «климата» — «тёплого» выхода из метро на канал Грибоедова. Местных в толпе практически нет.
Ах, что за пробки во дворе Эрмитажа! В 10 утра открываются витиеватые ворота и на штурм бросаются разномастные туристы — деятели потребительской революции. Я сам из этой толпы, хотя демонстрирую отдельность и проявляю снобизм. Эрмитаж, точнее, его главное здание — это редкий музей, работники которого имеют отчуждённый вид, ведут себя как персонал, совершенно не интересующийся публикой. В терминах общества потребления это — комфортная тактика. Общеукрепляющее хамство охраны на входе уже не принимается в расчёт: большинство дееспособных российских мужчин, прошедших армию, работают в охране и давно превратились в явление природы. Музейные же работники собранны, деловиты, хотя и без полной потери человечности, — Лувр, да и только, прямо-таки Тейт. «Пойдёмте, бога ради, пойдёмте отсюда!» — ещё в 2001 году умоляла экскурсантов изящная музейная дама, в смятении проходя сквозь выставку Пьера Сулажа. Не будучи его поклонником, я наблюдал нервно дёргающийся профиль охранительницы прекрасного с низменным злорадством. С тех пор многое изменилось. Разве что Тимур Новиков раздражает тёток в здании Генерального штаба — кто ж поверит в такого пророка из своего отечества! Запад уже вне подозрений, брезгливость ушла под спуд. Теперь Эрмитаж не только ковчег цивилизации, которую всё ещё не построили в России, но и образ передового музейного поведения. Лучше — только редкости вроде музея-квартиры Кирова на Каменноостровском проспекте, где работает удивительно вменяемая команда, и ещё ряд именных музеев более приличных людей (типа Набокова). Такие музеи требуют от работников не то чтобы безоглядной преданности, но уж точно осознанного служения.
В Русском музее, где изнывающие школьники приобщаются к Айвазовскому и Репину, служители тоже весьма разнокалиберные. Если Мраморный дворец, отданный на откуп современному искусству, обслуживают дамы вполне продвинутого вида (тут такого насмотришься, что ничему не удивляешься), то залы основного фонда на площади Искусств — очаг непреходящего недовольства публикой. Вышеуказанные дети, конечно, далеки от совершенства, которое демонстрируют посетители Мавзолея Ленина на Красной площади. «НЕ ПОДХОДИТЕ ТАК БЛИЗКО!» — этот призыв можно начертать на фронтоне над входом. Слои красок разглядывать нельзя — вдруг чихнёшь. Долго стоять перед картиной, обсуждать её — тоже не приветствуется. Быстро ходить — боже упаси. Взрослые ещё как-то справляются. Детям делать нечего. Ненависть (в лучшем случае — равнодушие) к музею воспитывается планомерно и последовательно. И всё это на фоне общего пиетета к дурновкусию под видом национального искусства. Привет художнику Шишкину.
Особая статья российской музейной культуры — всё, что связано с Пушкиным. Он всё-таки главный национальный гений, аккумулятор влияний и символ прыткого обучения цивилизации, свойственного России в имперский период. Эти отвлечённые соображения вряд ли присутствуют в сознании людей, работающих в многочисленных пушкинских музеях, но именно они это сознание определяют. Иначе не было бы такого направления культурной индустрии, как пушкинистика, выходящая далеко за пределы истории литературы. Такое впечатление, что Пушкин прожил заметно больше 37 лет. Псковский ареал во главе с Михайловским, Болдино во Владимирской губернии, Малые Вязёмы в Подмосковье — одних сельских пенатов столько, что уже возникает проблема с наличием в экспозиции хотя бы одной вещи, имеющей непосредственное отношение к Пушкину. Символически лидирует квартира на Мойке. Это логично: праздновать день смерти наряду с днём рождения поэта — добрая традиция, восходящая к 1937 году. На Мойке властвуют торжественно-скорбные настроения. Вот сюда его положили, здесь толпились друзья, туда его перенесли и т.д. Тут над Пушкиным не шутят. Блок с его «весёлым именем» может идти через мост и кланяться оттуда Институту русской литературы РАН сколько влезет. Хранители музея на Мойке сумели создать такую атмосферу, что даже в церкви чувствуешь себя более легкомысленно. Там хотя бы бабки смешные. Здесь же всё дышит интеллигентностью — от приглушённой, но чёткой артикуляции до глухого цвета обоев. И вот что интересно: школьники внезапно смолкают, а хранительницы блюдут свой человеческий облик. Сколько ни глумись над святыней, а поди её отмени!
Нельзя не заметить, что чем более весома, обоснованна и самодостаточна экспозиция, тем спокойнее и достойнее ведут себя работники музея. От ремонта тоже многое зависит. Вот, к примеру, в Царском Селе есть и лицей, вокруг которого слонялся по аллеям смуглый отрок, и дача Китаевой, которую Плетнёв снял для Пушкина в 1831 году. В лицее не так давно расширили экспозицию, и работники как-то сразу смягчились, повернулись к публике человеческим лицом. А на даче — даром что выглядит очень прилично — ремонт в самом разгаре и некоторые работники бродят озверелые и ополоумевшие на почве своей любви к Пушкину. Не так давно я ходил по даче Китаевой со школьной экскурсией и был вынужден назваться секьюрити, чтобы мне не задавали глупых вопросов о том, что и в каком году здесь делал Гоголь, какими строчками заканчивается стихотворение Пушкина «Мадонна» и т.п. Это был давно забытый опыт музейного терроризма, когда группа ничего не подозревающих экскурсантов попадает в лапы фанатички, убеждённой, что жизнь Пушкина должна быть известна им лучше их собственной. Когда эта теория с необходимостью опровергается, начинается откровенное хамство в жанре «зачем вы вообще сюда пришли?». За первой волной ответного возмущения следует своеобразное озарение: ну не прелесть ли? Ведь только люди, из которых надо делать гвозди, ещё могут защитить суровую духовность от всепроникающего гедонизма! Настоящий террор — это всегда чистая идея. И никакой рациональности!
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
