Есть люди, которые горловым образом умеют имитировать разные языки, — говорит вроде по-английски, хотя не разберёшь, что именно. Вот так примерно и с нашей наукой.
В «Частном корреспонденте» уже затрагивалась тема нормального (как надо) и реального (как есть) функционирования научно-образовательных институтов в нашей стране.
Эти институты, среди которых главную роль играют университеты, являются, безусловно, ключевым фактором функционирования общества, заинтересованного в инновационном развитии.
В новейшей истории мы имеем ряд примеров того, каким образом реформа науки и образования позволяла отдельным государствам совершать впечатляющие экономико-технологические рывки. Так, Германия, которая вплоть до начала XIX века была отсталой в промышленном и технологическом отношении страной, сумела уже во второй половине того же столетия радикальным образом изменить ситуацию. Причину этой трансформации резюмируют слова, приписываемые Бисмарку: войну с Францией выиграл прусский учитель (атрибуция, правда, неверна, но это совсем неважно).
Широкомасштабная реформа образования и научных институтов была предпринята также в США, но уже во второй половине XX века. Стимулом для этого послужил запуск советского космического спутника. Потрясение было настолько серьёзным, что, несмотря на все недавние достижения (включая приоритет в разработке ядерного оружия), американцы перебороли своё самомнение и приступили к масштабной перестройке образования и науки. Соответствующие институциональные прорывы до сих пор обеспечивают инновационное лидерство США, как мы видим по новейшим планам Барака Обамы, Америка отнюдь не собирается останавливаться на достигнутом.
К сожалению, тот же спутник до сих пор работает в России как фактор негативный: к нему апеллируют во всех спекулятивных рассуждениях об отечественном образовании и науке как самых передовых в мире. Эти институты, де, имеют прекрасные традиции, а если чего им и не хватает, так это только финансовой государственной поддержки. Кстати, одна из многочисленных форм проявления этого самомнения — протесты против введения ЕГЭ. Конечно, реформа образовательных и научных институтов — дело крайне трудоёмкое. Оно требует или политической воли Наполеона (как это было при реформе университетов во Франции), или проигрыша в войне и оккупации территории. Именно военно-политическое унижение начала XIX века подвигло наконец Пруссию на реформу университета, которую и провёл Вильгельм фон Гумбольдт. Второй вариант, впрочем, если обращать внимание на результаты той и другой реформы, более предпочтителен: значение французской науки и французского университета в XIX веке резко пошло на убыль, в отличие от немецкого университета.
Этих небольших исторических экскурсов, надеюсь, достаточно, чтобы пояснить первостепенную важность состояния нашей научно-образовательной среды. Возвращаюсь, однако, к проблеме, обозначенной в начале: если известно, как должны в идеале функционировать университеты (возьмём только этот, важнейший, но, конечно, не единственный элемент этой институциональной среды), а также есть примерное представление, как они функционируют сейчас, то дело остаётся за малым: осуществить переход от второго к первому. Прежде чем рассмотреть данный вопрос, оговорюсь, что я буду иметь в виду только гуманитарную сферу знания.
Высокая привлекательность + высокая конкуренция
Не может быть и речи о рывке в научно-образовательной сфере, если занятость в ней не обеспечена высокой экономической и социальной привлекательностью. Учёный и университетский профессор должны и в экономическом, и в статусном плане жить достойно. Если этого нет, то в данной сфере происходит негативный отбор: наукой и образованием начинают заниматься люди, которые интеллектуально не способны ни к каким прорывам. Те, кто способен, начинают в массе своей заниматься совсем другими делами. А зачем? Имея представление об уровне зарплат на московском рынке массмедиа и уровне зарплат в научно-образовательной сфере, могу ответственно сказать: ни один экономически рационально мыслящий человек никогда не предпочтёт намного более трудоёмкий труд (настоящего, а не мнимого) учёного и преподавателя занятости на рынке массмедиа. Говорю о средних показателях, учитывая также другие факторы: карьерные шансы и т.д. Конечно, есть бюрократическая верхушка в сфере образования и науки, которая получает значительные дивиденды. Но это, во-первых, не наука (занятие бюрократической должности убивает учёного), во-вторых, доступ на эти уровни не обеспечен рациональными правилами меритократической состязательности.
Однако же и просто так повысить статус учёного и преподавателя также, очевидно, нельзя. Тем самым будут заморожены и окрепнут уже сформировавшиеся механизмы негативного отбора и продвижения. Поэтому рецепт прост: обеспечение крайне высокой социально-экономической привлекательности должно сопровождаться созданием условий для высокой и честной состязательной конкуренции за позиции в научно-образовательной среде.
Сейчас мы не имеет ни того ни другого. И здесь, если реально ориентироваться на результат, а не очередные бумажные проекты, нужны решительные и нетривиальные шаги. Например, приравнять каждого полного профессора к одному из высших государственных чинов в стране (включая уровень его довольствия и социальной защищённости). И не надо мне рассказывать, что даже в тех странах, где профессор действительно имел статус чиновника (например, в Германии), сейчас от этого отказываются. Мы немного в другом положении, это во-первых. Во-вторых, следует использовать те механизмы, которые работают в нашей культуре («бесплатный бензин», как об этом говорит Виталий Найшуль). А табель о рангах в той или иной форме (сейчас, конечно, латентной) является здесь ключевым фактором социального рвения в России. Был бы рад, если бы было иначе, но, увы, это именно так.
Зарплата, кстати, должна быть такая же, как в среднем у американского профессора, и никак не меньше. Потому что если настоящий учёный не может обеспечить себе такой же уровень доходов в России, то он рано или поздно окажется в американском университете.
Нет, добавлю я, в России надо платить даже больше: потому что у американского профессора в университете есть нормальная библиотека и инфраструктура для обеспечения своих студентов ридерами и прочими учебными материалами. А наш преподаватель должен, если он соответствует своей функции, а не талдычит сорок лет подряд свою старую диссертацию, покупать эти книги сам за границей, сам их копировать и сканировать и т.д. Кстати, как вы думаете, в какой стране мира самый грабительски-дорогой ксерокс в библиотеках? Надеюсь, вы угадали.
Да прекрати же это безобразие!
И всё же ещё пару слов о полном беспределе. Итак, вы на свои сэкономленные гроши покупаете для своих студентов книгу, заказав её, скажем, на «Амазоне». Что поделать, не перевелись ещё на земле русской кретины, которые никак не хотят руководствоваться экономической рациональностью. Так вот, если вы хотите её доставить гарантированно, а не дешёвой бандеролью, которая будет потеряна в двух из трёх случаев, вы закажете самую дорогую и надёжную доставку (DHL). И вот тогда-то вам придётся уплатить ещё и неслабый налог на вашу бандерольку. В итоге книга, которую вы на свои собственные средства хотели использовать для просвещения своих студентов, обойдётся вам вдвое дороже, чем любому западному коллеге.
Поэтому я меняю свой рецепт на следующий: при сохранении такой стратегии (нацеленной на то, чтобы окончательно сгнобить российское юношество во тьме невежества) минимально нормальная зарплата для русского профессора должна быть вдвое больше, чем у профессора американского.
Университет не богадельня
Я очень уважительно отношусь как к людям старшего возраста вообще, так и к своим учителям в частности. Но должен, увы, констатировать: никакого инновационного оживления в наших университетах и в нашей науке не будет, пока все эти институции выполняют роль не столько образовательных и научных, сколько социальных институтов. В частности, роль богаделен, где могут более или менее спокойно и в привычном режиме доживать свой век пожилые люди.
Необходимо, чтобы профессор, достигший пенсионного возраста, в обязательном порядке оставлял свою государственную должность.
В нынешней ситуации это означало бы, однако, что уволенного человека обрекают фактически на завершение жизни в нищете. И разумеется, никто на решительные шаги в этом направлении никогда не пойдёт.
Поэтому я считаю, что государство, если оно действительно стремится к инновационному развитию, должно сохранять всем увольняемым по достижении пенсионного возраста профессорам их полное фактическое содержание. А также закреплять за ними ряд привилегий: возможность пользоваться библиотекой, возможность участвовать в научном руководстве аспирантов, возможность один раз в год читать спецкурс по собственному желанию.
Мне кажется, это единственный, пусть и поначалу весьма дорогостоящий, способ институционально оздоровить наши университеты. У молодых людей должна быть просчитываемая карьерная перспектива, а сейчас её нет и быть не может. Потому что современный российский вуз и академический институт во многом выполняет те же функции, что и русский монастырь, — там коротают свой век престарелые люди.
Мобильность
Начну с одной правдивой истории. В один горный аул приехала школьная комиссия из Москвы. Комиссия попала на урок французского языка, который вёл заслуженный преподаватель этой школы. Но ни один из членов комиссии не смог опознать в языке, который там преподавался, ни французский, ни вообще какой бы то ни было из общеизвестных европейских языков. После некоторых разысканий всё же выяснилось, что под видом французского языка детям много лет преподавался некий редкий кавказский диалект. Дети получали свои аттестаты с разными оценками за французский язык, и все были очень довольны. Дети и их родители радовались, что приобщены к французскому языку. Администрация школы также радовалась, так как была уверена, что в школе на высочайшем уровне преподаётся французский язык.
К сожалению, эта история верно описывает состояние значительной части нашего научно-образовательного сообщества (его гуманитарной части). В разных университетах и институтах учат своим собственным горским диалектам. Единого языка нет — оно лишь имитируется. Есть люди, которые горловым образом умеют имитировать разные языки, — говорит вроде по-английски, хотя не разберёшь, что именно. Вот так примерно и с нашей наукой (повторюсь, что я говорю о гуманитарной сфере).
Есть только один способ системным, институциональным образом изменить эту ситуацию. Это мобильность. Недопустима, например, ситуация, которая на сегодняшний день является стандартом для нашей университетской среды: человек получил диплом, затем закончил аспирантуру в этом же университете, в нём же защитил диссертацию, в нём же затем стал преподавать.
В современном понимании наука представляет собой особую коммуникативную систему — на самом деле только так её можно отличить от многих других социальных практик. Но если коммуникация (вернее, её отсутствие) выглядит так, как это только что было описано, такую форму социальной практики нельзя считать полноценно научной. Поэтому должны быть приняты все меры для того, чтобы 1) обеспечить и 2) стимулировать мобильность между различными университетами и институтами. Более того, формальным или неформальным образом (как это имеет место в западных университетах) воспрепятствовать практике континуального образовательно-карьерного продвижения в рамках одной-единственной институции. Без этого мы так и будем продолжать имитировать общение, разговаривая на самом деле на множестве редких горских диалектов.
Динамизм
Инновационный характер науки и образования сегодня первоочередным образом зависит от их способности к динамичным измерениям. К сожалению, главный враг динамики — это бюрократия. И вот тут возникает интересная проблема: где растёт бюрократия, угрожающая динамике? В больших корпорациях. Поэтому, например, я считаю необдуманной реформу по созданию образовательных монстров — федеральных университетов (говорю о гуманитарной части).
Инновационная экономика бурно развивается за счёт того, что новые проекты быстро создаются, стартуют или быстро сворачиваются. Так же и в научно-образовательной сфере: нужны не огромные департаменты, а возможность быстро менять институциональные конфигурации, создавать внутри- или междисциплинарные направления (лаборатории и т.д.). Если возможность таких динамических изменений, обеспечивающих необходимое многообразие конкурирующих подходов, не реализована, то отставание, концентрация на непродуктивных направлениях и т.д. просто неотвратимы. Гибкость и динамику обеспечивают малые коллективы, а не огромные корпоративные монстры.
Конечно, указанные здесь меры не являются единственными, а перечисленные нуждаются в конкретизации. Но если не предпринимать решительных и, я бы даже сказал, радикально-революционных шагов в этом направлении, ни о каком инновационном развитии в России речи быть не может.
