Отношения «искренней попечительности и благотворительности» начальства и «добродушного повиновения» народа до сих пор составляют сердцевину нашего политического мировоззрения.
Самая трогательная фраза в Высочайшем манифесте 19 февраля 1861 года — вот эта: «В силу означенных новых положений, крепостные люди получат в своё время полные права свободных сельских обывателей» .
«Новые положения» — это формальная отмена крепостного права. А «своё время» настало в 1974 году, когда все колхозники получили паспорта, то есть свидетельства полноты своих гражданских прав. Пусть в куцем советском понимании права, но — как у всех остальных. Тогда, в середине 70-х, колхозников было примерно треть населения (прямо как крепостных в Российской империи). А когда паспорта только вводили — в 1932 году, — тогда крестьян в стране было 80%. Вот им-то паспортов и не дали. Почему? А чтобы из колхозов не разбегались. Без паспорта куда пойдёшь? Без паспорта тебя на первом же вокзале арестуют и отправят домой. Хорошо, если не посадят как нарушителя Положения о паспортах. Почему четыре пятых населения не воспротивились такому безобразию, почему крестьянская война не смела большевицкую банду — об этом чуть позже.
Итак, в Положении о паспортах, параграфы которого были напечатаны на третьей странице обложки советского паспорта, было написано: «Граждане СССР, достигшие 18-летнего возраста, обязаны иметь паспорта». То есть получается, что крестьяне-колхозники гражданами не были. Подданными — да, были. Обязаны были служить в армии, платить налоги и даже голосовать на так называемых выборах. Поскольку это были не выборы, а ритуал почтения к властям, постольку и участие в них было обязательным. А вот свободно выбирать место жительства — этого права колхозники не имели. Советский рабочий и служащий в принципе мог уволиться и переехать в другой город. Даже, представьте себе, ни у кого не спрашивая позволения. А колхозник — не мог. Ему для поездки в город выдавали в сельсовете разовое удостоверение. А с 1953 года — временный паспорт. И только в 70-е годы он получил наконец свою краснокожую паспортину. Это как раз совпало с обменом паспортов — серенький сменили на красненький.
Итак, потребовалось 113 лет, чтобы крепостной человек получил полные права свободного сельского обывателя — в рамках советской свободы, разумеется.
Кстати, в Америке было примерно так же. Рабство чернокожих отменили в 1865 году, и только через сто с лишним лет прекратилась расовая сегрегация. Про дискриминацию я не говорю — тут материя тонкая. Некоторые считают, что в 1990-е годы в Штатах началась «дискриминация наоборот». Это, впрочем, отдельная тема.
Но вернёмся в Россию.
Самое удивительное произведение русской литературы — «Мёртвые души». О чём эта, с позволения сказать, поэма, как назвал её автор? Это книга о рабовладельцах и работорговле. О том, как ловкий жулик хочет войти в круг уважаемых рабовладельцев. И для этого совершает несколько мошеннических сделок по купле-продаже рабов. Но не живых, а мёртвых, которые по отчётам числятся как живые. Гы-гы-гы. Смеяться после слова «мёртвые». Эта ужасающая книга живо рисует состояние русского общества до середины 1840-х годов. Сатира? Если и да, то бессознательная. Гоголь думает, что высмеял афериста Чичикова, прожектёра Манилова, кулака Собакевича, шалопая Ноздрёва и пр. и пр. На самом деле он жестоко высмеял сам себя. Самая мёртвая душа — это автор вкупе с большинством его читателей-современников. Ни ему, ни им не приходит в голову простая, в сущности, мысль: одни русские люди, христиане, продают за рубли с копейками других русских людей, тоже христиан. И что это — мерзость. Что продавать людей, как собак или кошек, как шкаф или телегу, — нехорошо. Но нет, автор об этом не задумывается. Птица-тройка, которая куда-то несётся и которой уступают дорогу другие народы, — это Русь крепостническая, Русь рабовладельческая.
И это притом что Пушкин ещё в 1819 году писал:
Увижу ль, о друзья! народ неугнетённый,
И рабство, павшее по манию царя,
И над отечеством свободы просвещённой
Взойдёт ли наконец прекрасная заря?
- Деревня
И немногим позже:
В своей глуши мудрец пустынный,
Ярем он барщины старинной
Оброком лёгким заменил;
И раб судьбу благословил.
- «Евгений Онегин», I глава, 1825 г.
Кстати, слово «пустынный» значит «одинокий» — это помогает кое-что понять.
Почему так? Почему Гоголь в 1842 году не видел того, что было ясно Пушкину за два десятилетия до «Мёртвых душ»?
Потому что Пушкин был аристократ и западник, а Гоголь — мещанин и почвенник. Мещанин не по сословию, а по воззрениям, конечно. Для Пушкина естественным примером была Англия, где крепостное право сошло на нет в XVI веке, и континентальная Западная Европа, где его отменили в конце XVIII — начале XIX века. Для Гоголя не было иной реальности, кроме России здесь и сейчас. Ключевым понятием для аристократа Пушкина была свобода. Начиная от оды «Вольность» и кончая «Памятником». У мещанина Гоголя было много ключевых понятий: от отечества до солёных грибков; что угодно, но не свобода.
В манифесте, в его констатирующей части, написано: «Права помещиков были доныне обширны и не определены с точностию законом, место которого заступали предание, обычай и добрая воля помещика. В лучших случаях из сего происходили добрые патриархальные отношения искренней правдивой попечительности и благотворительности помещика и добродушного повиновения крестьян» . Вот эти-то «добрые патриархальные отношения» составляли общественный идеал Гоголя. И не одного только Гоголя. Льва Толстого тоже. «Война и мир», написанная после освобождения крестьян, — о чём она? О том, что человечество есть покорный раб Провидения; а в человечестве отношения господ и рабов вечны, неизменны и даже обоюдно приятны.
Иногда кажется, что отношения «искренней попечительности» начальства и «добродушного повиновения» народа составляют сердцевину нашего политического мировоззрения.
Но что-то случилось в середине 40-х годов XIX века. Может быть, общество посмотрело на свой портрет, написанный Гоголем, и ужаснулось.
Дмитрий Григорович, наполовину француз, внук обезглавленного во время революции аристократа, говоривший по-русски с неистребимым акцентом, в 1846 году опубликовал «Деревню», а в 1847-м — «Антона Горемыку». Поразительные картины нищеты, боли и, главное, унизительного, бесчеловечного бесправия русского крепостного крестьянина. Естественно, патриоты-славянофилы усмотрели тут очернение, оскорбление и клевету. Но пуля уже вылетела из ствола. Писатель более сильный и популярный, Иван Тургенев, в 1852 году напечатал «Муму» и «Записки охотника», после чего впрямую защищать крепостное право стало просто неприлично.
Мне думается, что эти четыре небольших текста сделали больше для освобождения крестьян, чем поражение в Крымской войне. В конце концов, можно было закрутить гайки и создать «мобилизационную экономику» на основе повышения дисциплины крепостных тружеников села. Однако в России тогда было какое-то подобие общественного мнения. Большинство образованного сословия (царь и его придворные в том числе) было против крепостного права. Свободный труд совершенно справедливо считался более эффективным, чем подневольный. Рабское состояние соотечественников считалось позорным и недостойным, и это тоже было справедливо. Царь говорил: надо отменять крепостное право сверху, иначе оно само отменится снизу. Но, думается, зря государь беспокоился. Народ не очень-то стремился пополнить сословие свободных сельских обывателей.
Фирс: Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.
Гаев: Перед каким несчастьем?
Фирс: Перед волей (А.П. Чехов. Вишнёвый сад).
Свобода — вот главная заноза и помеха. Ах, как жаль, что нельзя иметь свою землицу, есть досыта, работать в охотку — но чтобы без свободы. Без её опасностей, рисков и страхов.
Нельзя, ребята.
Ну, раз нельзя — тогда не надо. Тогда пусть без свободы.
Рассуждая о советском социальном контракте, мы почему-то считаем, что наш народ выменял свободу на сытость (безопасность, стабильность и прочие тоталитарные радости).
Какая, извините, чушь.
Какая, к чёрту, сытость, а также безопасность при социализме, когда голод (неотоваренные карточки, дефицит) и плановые посадки, войны, уличная преступность?
Дело обстоит ровно наоборот.
Народ соглашается на недоедание и репрессии в обмен на рабство. Рабство — это величайшая ценность для подавляющего большинства. А свобода — это самая тяжёлая из всех тягот. Мучительный недуг, постоянная боль, не дающая уснуть, ведущая к смерти или безумию. Избавьте нас от неё, бога ради! Мы будем недоедать, штопать лохмотья, надрываться на тяжёлой работе, будем вздрагивать от ночного стука в дверь — но только чтобы без свободы.
Поэтому-то новое закрепощение российского крестьянства в 1930-е годы прошло так легко для власти. Виктор Астафьев писал: если бы миллионы крестьян только плюнули в сторону Москвы, её бы смыло вместе с Кремлём и горийской обезьяной. Однако не плюнули. Наоборот, помогали властям губить своих оборотистых и удачливых односельчан. Потому что свобода — это слишком страшно. А рабство — это душевный покой, гармония с миром.
Да, новое закрепощение прошло легко для власти, но тяжело для народа. Ну и что? Гарантированное крепкое рабство — вещь недешёвая. Народ был согласен платить.
Вот уже давно крепостного рабства в России нет. Полтораста лет назад формально. Реально — лет сорок. В Америке тоже примерно так же. Но следы остаются.
Вот, например. Почему такие разные страны, как Америка и Россия, остаются чемпионами по количеству заключённых? Почему именно в этих двух странах так яростно сажают за решётку? Думаю, потому, что в Америке и в России отменили рабство позже, чем в остальных странах. Ведь раб — это как бы не человек. Сажая людей в тюрьму, тем более на страшно долгие сроки, общество символически обращает их в рабство. Выводит из числа людей и тем самым перестаёт о них думать.
Кстати, думать — это тоже бремя свободного человека.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
