Наши представления о порядке и законе прикованы к суше. Море — это мир свободы, где не действуют правила, которые тысячелетиями вырабатывались сухопутными человеческими цивилизациями.
Одна из самых экстравагантных теорий происхождения человека (наши предки появились, видимо, где-то около 1,5—2 млн лет назад в районе Великих озер в Африке) связывает эту биологическую революцию с тем, что наши пращуры проводили много времени в воде, что привело, в частности, к утрате шерстяного покрова. Есть также и некоторые биохимические особенности (например, молочная кислота в нашей крови), которые указывают на то, что мы до сих пор ближе к морским животным, чем к сухопутным.
Сегодняшние жители африканского Сомали, захватывающие огромные корабли на своих утлых суденышках, похоже, являются еще одним аргументом в пользу революционного значения воды в истории человеческого рода. Всплеск пиратства в наше время выглядит насмешкой над «серьезным» мировым порядком. Они наносят удар в его самое болезненное место — глобальную сеть международной торговли. Большие державы, создавшие огромные машины убийства, бороздящие моря и океаны, явно не знают, как приструнить этих хулиганов.
Но даже если «мокрая» теория происхождения антропоидов и верна, человеческая культура является всё же преимущественно сухопутной. Эта сухопутная сущность обнаруживается в извечном стремлении самых разных обществ и государств установить твердый порядок. Эта метафора обнажает сухопутную сущность человеческих цивилизаций — как древних, так и новых, пресмыкающийся по земле характер власти. Вода, напротив, — это хаос, поглощающий и разрушающий твердый порядок. Такой мотив мы найдем в мифологии большинства крупнейших человеческих цивилизаций. Земля — это матерь порядка и права, вода и потоп — источник бед и хаоса. Это не случайно, ибо миф — древнейшее средство контроля, легитимации существующего порядка и власти.
Это обстоятельство не ускользнуло от внимания Карла Шмитта, который, при всех сложностях его биографии, безусловно, является одним из крупнейших политических мыслителей XX века. В своем историческом анализе истоков современной правовой системы — как государственной, так и международной — во всех деталях прослеживает ее сухопутное происхождение. Как современный правовой порядок мира, так и правила, регулирующие войну, представляют собой проекцию европейского континентального опыта. Этот «номос земли», который оформляется по мере того, как европейцы открывали пространство океана и осуществляли колониальные захваты, формируя современную систему международного права.
Мировой правовой порядок становится возможным постольку, поскольку он знает свою противоположность — свободу морей, по отношению и в противоположность которой утверждается закон и правила. Море изначально не знает ни права, ни мира, ни собственности. Это пространство свободного захвата — добычи на берегах и других кораблей. На море не действуют правила сухопутной войны.
Но суша стремится распространить свое влияние и на свободу моря. Огромную роль в этом сыграла Англия — владычица морей. Опираясь в том числе на пиратов. Вспомним фантастическую карьеру Фрэнсиса Дрейка — корсара, ставшего британским адмиралом, удостоенного рыцарского звания.
Суша — это «многополюсная» политическая система. Возникновение порядка на море обязано своим существованием господству на море одной — островной — державы. Поэтому по внешнеполитической риторике современных государств нетрудно опознать, какие государства мыслят в логике сухопутной, а какие — в морской. Однополярное господство, эстафету которого от Англии восприняли США, всегда было причиной недовольства континентальных стран (вспомним хотя бы Наполеона). Один из континентальных историков морского международного права писал в конце XIX века: «На море равновесия не существует. Океан, это общее владение, принадлежащее всем народам, сделался добычей одной нации». Однополярное господство является важнейшим объектом атаки континентальных врагов Англии — как в Первую, так и во Вторую мировую войну.
Нетрудно заметить, что и сейчас суша остается той отправной точкой, исходя из которой стремятся упорядочить отношения на море. Самый яркий пример — наши похождения в Арктике: дно моря трактуется как «наше», поскольку рассматривается как продолжение «континентального шельфа», то есть как продолжение материка. Так же и с пиратами. Большинство военных экспертов считают, что решить проблему сомалийских корсаров можно лишь путем «установления порядка» в самом Сомали, то есть на суше. Но ввязываться в сухопутную войну — это совершенно другая история, чем столкновения на воде.
Добывание выхода к морю является одним из главных сюжетов русской военной и политической истории. Но в этой теме есть и другая сторона. Можно сформулировать такой вот парадоксальный тезис: есть определенная взаимосвязь между опытом моря и опытом свободы. Свобода моря — это негосударственная по своей сути свобода. Пират — это мощнейший культурный образец свободного поведения. Поведения, которое не может никто контролировать (даже если он встал на службу государства, что было сплошь и рядом в истории пиратства). Контроль может быть установлен лишь над теми, кто живет на земле. Суша — это место, где власть способна установить «порядок», моря — это пространство, где большинство ее инструментов не работает. Большая сухопутная территория ни в коем случае не является подобием моря. На суше мы движемся по дорогам, причем река — это всего лишь одна из таких дорог. На море ваш корабль идет в любом направлении — согласитесь, совсем другой опыт движения.
Море формирует определенный социально-психологический тип человека. Ведь корабль — это социальная группа, в которой нельзя жить индивидуально и при этом полагаясь на далекое «государство». Почему американцы, как заметил уже Токвиль, обладают удивительным качеством создавать ассоциации? Не потому ли, что они приплыли «из-за моря» и, пересекая океан, обрели опыт, которым не обладают континентальные жители? Корабль — это команда, которая должна быть сплоченной, иначе им просто не выжить. Это колыбель того типа «гражданского общества», который так хорошо известен нам по США, но почему-то никак не хочет формироваться в России.
В русской культуре есть образ, который не встречается в мифах других народов. Таков град Китеж, уходящий под воду, а вовсе не затопляемый водой. Не есть ли это затаенная тоска по стихии, которая укроет от сухопутного «порядка»? Не случайно яхта — непременный атрибут российского олигарха. Но ведь яхта — это проекция детской мечты о свободе (тяга к футболу — также, конечно, из детства). Море — это опыт свободы. И не только политической.
Михаил Константинович Петров, один из интереснейших советских философов, написал в советское время работу, которую можно рассмотреть как удивительный манифест свободы в советском государстве. Она называлась «Пираты Эгейского моря и личность», где он сформулировал такую мысль: философия и ее идеал свободного поиска и открытия истины могла зародиться лишь в культуре, когда сухопутной аграрной цивилизации был противопоставлен свободный дух пиратов, сумевших ускользнуть от контроля традиции и поддерживающего ее мифа. Просачиваясь в человеческую культуру, море формирует пространство свободы.
Статьи по теме:
- Антинаука и авторитаризм
- Наука и демократия
- Почему мы антимодернисты?
- О начальственном хамстве
- Программа мистера Х
- Ностальгия по студенческой сессии
- Интеллектуальные итоги 2008 года
- Теоретик постидеологической политики
- Российский общественный договор и правовой нигилизм
- Воображаемый средний класс в эпоху цифрового доступа
