Кто для Николая Коляды главный авторитет? Как построить театр-дом? Почему Коляда не уезжает с Урала? Какими качествами обладает драматург? Как пишутся пьесы?
Коляда неугомонен. И, кажется, неутомим. Уже к середине 90-х он стал едва ли не самым репертуарным автором новой России. И уж точно самым востребованным драматургом, живущим за пределами Питера и Москвы.
Нечто подобное случилось за 20 лет до того с иркутянином Александром Вампиловым. Других сопоставимых, пожалуй, и не припомнить. Николай Коляда мог бы спокойно почивать на лаврах: авторских отчислений хватало на безбедную и беззаботную жизнь.
Но в 2001 году он затевает затратный проект: создаёт в Екатеринбурге частную труппу, взваливает на себя нелёгкую ношу — функции администратора и режиссёра.
«Коляда-театр» не стал карманным полигоном одного драматурга, в репертуаре — Гоголь, Шекспир, сказки для детей.
У труппы хорошая репутация: аншлаги дома, гастрольные поездки по России и за рубеж. А недавно Николай Коляда, вспомнив о своей первой, актёрской, профессии вновь вышел на сцену. Впервые за много лет.
Короля Лира главреж сыграл сам, набросив на майку лидера рубище свергнутого владыки. Может быть, в назидание подопечным.
Каким-то чудом у Коляды времени хватает на всё: пишет, ставит, преподаёт, работает в жюри конкурса драматургов «Евразия».
Кто-то из земляков считает его живым классиком, кто-то городским сумасшедшим. Но нельзя не признать, что Николай Коляда — из тех, кто влияет на творческий климат своего региона.
Некоммерческое партнёрство не затерялось в тени академических колоссов и передвижных антреприз. Детище Коляды не просто держится на плаву, театр «баламутит воду», «гонит волну». И стал одним из главных культурных манков столицы Урала.
— В вашем театре постоянно такая суматоха или только перед премьерой?
— То, что мы гоним один спектакль за другим, не от хорошей жизни. Узок круг «наших» зрителей, не так уж много народу может прийти в «Коляда-театр» (помещение маловато. — С.А).
Из репертуара ушли четыре спектакля — они устарели, отыграны, это нормальная практика в театрах. Нужно думать о новых постановках: четыре-пять премьер в год должно быть обязательно.
Но грех жаловаться: билеты раскупаются хорошо. Заказывать их лучше заранее. А то, что я бегаю то туда, то сюда — так на мне ещё и журнал «Урал», и студенты-драматурги из Театрального института, а ещё в этом году я набрал актёрский курс, 20 человек. Нормальная жизнь...
— Есть такое понятие — театр-дом. В вашем случае понимать его нужно буквально. Труппа — «коммунальное братство». Сам интерьер старинного особняка формирует пространство спектакля.
— Это всё от скученности. Не так уж много у нас пространства — 214 квадратных метров. Карманы для декораций маленькие. Всё, что украшает фойе, — реквизит и декорации из спектаклей.
У нас есть мезонин, где находятся мужская и женская гримуборные. Там стоят диванчики. Можно отдохнуть, еду приготовить. А вот телевизора нет. Я запретил — ничто не должно отвлекать актёра.
В больших академических театрах артисты в паузах между выходами смотрят телевизор, слушают радио. Подходит время — выскакивают на сцену.
В нашем доме перед началом спектакля вырубаются все телефоны. Все за кулисами разговаривают шёпотом, ходят на цыпочках. Иначе всё будет слышно на сцене и в зрительном зале.
Недавно мы ездили на гастроли, выступали на чужих площадках. Многое раздражало меня: я не привык к тому, что за кулисами люди кричат во всю глотку.
Смотрел на них в ужасе: чего они орут, там же спектакль идёт! Но у них — звукоизоляция, ничего не слышно из-за кулис на сцене, работники театра привыкли за кулисами громко разговаривать.
А для меня это как болезнь, хочется сказать: тише, тише! В нашем театре приходится ходить на цыпочках и во время репетиций, и во время спектаклей.
Дом, в котором мы обосновались, памятник архитектуры деревянного зодчества ХIХ века. Место обжитое. Я покопался в архивах и узнал, что построил его урядник Иван Маев. Потом он перешёл к первому полиграфисту Екатеринбурга Судакову.
В этом доме печатали бумажные пакеты. Когда город занял Колчак, здесь пытались печатать белогвардейские деньги — есть такая легенда. В советские времена здесь была наркологическая больница. Потом детский садик.
Когда мы вошли в этот дом, здесь было 28 маленьких комнат. Мы разрушили перегородки, убрали «таджикский евроремонт». Оказалось, что потолки — высокие, дверные проёмы — широкие.
Мы заказали новые двери по старым образцам. Изначально было четыре большие комнаты. Когда стали ломать стены, открылось огромное пространство: зеркало сцены.
Я просто ахнул! То, что нужно. Дом будто ждал, что после офиса предприятия «Полиграфист», после наркологической больницы и детского садика в нём водворится театр.
— Тайников не находили?
— На сцене у нас был паркет. Старый, мы, прыгая, быстро его привели в негодность. Много денег ушло на ремонт покрытия сцены. Вся труппа целую неделю из подпола вытаскивала грязь. Вывезли четыре КамАЗа мусора.
Находили гвозди, подковы, какие-то баночки, головку от куколки. Всё старинное, дореволюционное. Насчёт тайников не знаю, но сторожа говорят, что ночами здесь всё время что-то скрипит. Будто кто-то ходит.
Я своим сторожам завидую: это же здорово — бродить ночью по старому дому и представлять себя дворянином или урядником.
— Сложно переносить спектакль с обжитой площадки в другое сценическое пространство?
— Нашим прежним пристанищем был подвал. Там прямо на сцене стоял огромный столб, который мешал половине зрителей видеть то, что происходит на сцене.
Тут подобных препятствий нет. Что-то перенеслось без проблем. А те спектакли, которые воспротивились переносу, постепенно ушли из репертуара.
В новых постановках — в «Гамлете», «Короле Лире», «Женитьбе» — главной декорацией становится сам дом. Актёры выходят из коридора, появляются из-за массивных дверей.
Понятно, что когда мы едем на гастроли, мы не можем увезти с собой интерьер. Говорим принимающей стороне: нам нужны двери. Фотографируем их. Если сделаете такие, приедем и будем играть.
Двери открываются и закрываются, актёры входят и выходят — это уже часть спектакля, элемент художественного замысла.
— Вы родом из Казахстана, но жизнь свою связали с Екатеринбургом. Почему не перебрались в Москву, как сделали многие даровитые свердловчане — режиссёры, музыканты, литераторы?
— Честно сказать, я жил полтора года в Германии и думал там задержаться навсегда. Была возможность остаться в Америке. Тоже навсегда.
К счастью, я не сделал этого. Долгое время я обитал в коммуналке, потом была однокомнатная квартира. Денег, заработанных в Германии, хватило на то, чтобы купить новое жильё — пять комнат в старом доме, с высокими потолками.
О такой квартире я долго мечтал. Когда в середине 90-х задумался о переезде в Москву, я начал подсчитывать, во что это выльется. В лучшем случае — двухкомнатная в Чертаново.
А тут живу в центре города. У меня одиннадцать кошек. Огромная библиотека. Как их перевозить? Я только-только набрал несколько курсов драматургов — потом из них вышли Сигарев, Богаев, Архипов и многие другие. Чувствовал ответственность перед учениками.
А работа... пьесу ведь и по электронной почте можно послать. В любую точку планеты. Я остался в Екатеринбурге из-за своей лени. За что благодарю судьбу.
Меня здесь все знают. На улице здороваются. Кто-то любит, кто-то ненавидит — это уже не важно. Я себя здесь человеком чувствую! В эту землю буду я закопан. Никуда отсюда не уеду. И слава тебе, Господи!
— Рождаешься в одном месте, а пригождаешься в другом. Вопреки известной пословице. Вы вот стали драматургом свердловским, а не казахстанским. Почему?
— Стоит ли мне думать об этом? Теперь-то ничего уже не изменится, потому что судьба сложилась так, как сложилась.
— Здесь воздух особенный?
— Тут нет высокомерия. Нет московского снобизма. Я не выношу фальши и лжи. В столичной тусовке люди могут целоваться при встрече и при этом ненавидеть друг друга.
В Екатеринбурге — иначе. Если я не люблю кого-то, я с ним не общаюсь. Всё мерить баблом? Да пропади оно пропадом, не надо мне этого бабла.
Ненавижу фальшивый театр. Сидишь на некоторых спектаклях и чувствуешь стыд: неужели ты отдал жизнь этому бутафорскому барахлу?
Если бы я жил в Москве, пришлось бы общаться с теми, кто мне неприятен. Лучше уж запереться в квартире. Но зачем тогда переезжать?
— Есть ли для вас в театральном мире бесспорный авторитет? Человек, к мнению которого вы готовы прислушаться. Даже если бы он говорил что-нибудь не хвалебное, вроде: «твои спектакли недостаточно аскетичны».
— В Екатеринбурге — нет. Вот если бы пришёл Лев Додин и сказал нечто подобное, я бы прислушался. Сколько людей — столько мнений.
Я знаю, что говорят о моём театре: «дворовый театр», «клуб по интересам». Какая разница! Не стоит об этом думать. Я должен работать, делать то, что мне нравится.
Чего я стою на самом деле, выяснится через 20 лет после моей смерти. Может, забудут совсем, может, станут изучать в университетах.
Я думать об этом не собираюсь. После смерти мне будет уже всё равно. Этому меня Виктюк научил. Много лет назад, когда вышел «Полонез Огинского», я пожаловался ему: все ругают спектакль в пух и прах. «Коля, — ответил Роман Григорьевич, — какая разница?! Лишь бы нам нравилось!»
— Авторский театр вы построили, почему не удалось создать авторский журнал?
— Когда я пришёл главным редактором в журнал «Урал», тираж у него был 267 экземпляров. Сейчас — 3300. Что я ни делаю, подписка не растёт.
Поскольку журнал финансируется из бюджета Свердловской области, и учредителем его является областное правительство, я не имею возможности делать всё, что захочу. Печатать мы должны преимущественно уральцев, а не москвичей. Какие авторы есть, тех и печатаем. Отвергаю курганцев, пермяков, ижевцев. Подгребаю своих, пусть подрастают, набирают мастерство.
— Лет 15 назад вы набрали мастерскую драматургов. Не в Литинституте, а в местном театральном вузе. Затея казалась авантюрой…
— Курс был заочный. Сессия — 21 день. Разве за это время можно чему-нибудь научить, передать опыт? Я с ними занимался раз в неделю.
На первый курс пришло пять человек, я взял всех. Одним из них оказался Богаев. Нынче он — известный драматург, в пьесах его играли Ульянов и Табаков. Да кто только не играл, и в какой только стране мира не играли его пьесы …
— Какими качествами нужно обладать, чтобы стать драматургом?
— У человека должно быть что-то тут и тут! (указывает на лоб и на сердце). И любить театр. Этого довольно.
Я не читаю лекций по теории драмы. Про завязку-развязку всё написано в книжке у Александра Митты («Кино между адом и раем». — С.А.). Рекомендую её студентом. Читаем и обсуждаем пьесы. Я не пытаюсь сделать из них писателей. Стараюсь поправить мировоззрение, объяснить, что хорошо, а что плохо.
— Чужих пьес много читаете?
— Много. Этим надо интересоваться. Нужно знать, что происходит в современной драматургии.
— А что происходит? Деградация или взлёт?
— Не имею права говорить об этом. Это наш цех, и я не хочу раздавать оценки. Пускай о положении дел в драматургии рассуждают критики.
— Сколько времени уходит у вас на работу над пьесой?
— Сейчас я мало пишу, «перешёл на тренерскую работу». Несколько лет назад, перед тем как создать свой театр, я написал некоторое количество пьес. Они оказались невостребованными.
Пик моей популярности, всплеск интереса к моей писанине пришёлся на середину 90-х. А потом волна схлынула. Так тому и быть. Это не хорошо и не плохо. И я не стану ногти ломать, чтоб доказывать: я — первый.
Теперь радость мне приносят удачи учеников. Я теперь берусь только за то, что необходимо для театра. 10 или 12 сказок для детей написал. Не от хорошей жизни.
У меня частная труппа, нужно каждую копейку беречь. Пишу пьесы сам, чтоб не платить авторские другому драматургу. Хотя сделал две под заказ.
Первую — для Ольги Аросевой. Называется она «Всеобъемлюще». В разговоре с ней обмолвился, что хотел бы сделать сценическую версию повести Гоголя «Иван Фёдорович Шпонька и его тётушка». Аросева передала это Ширвиндту. Он звонил мне почти каждый день, торопил. И я рад, что они толкали меня под руки — пьеса, кажется, получилась неплохая.
Стал мало писать, потому что выложился в пьесах для большого репертуарного театра, с масштабными ролями: «Амиго», «Тутанхамон», «Группа ликования», «Птица Феникс». А они оказались невостребованными. В 90-е годы Волчек поставила «Мурлин Мурло», Виктюк — «Рогатку», Арцыбашев — «Сказку о мёртвой царевне». Об этих спектаклях до сих пор идёт молва. Не могу сказать, что сейчас меня ставят мало. «Старая зайчиха», которую в «Современнике» играют Гафт и Дорошина, идёт ещё в 30—40 театрах. Но спектаклей-событий нет. Это уже не моя проблема. Подожду.
— Что возникает первым — характер, коллизия, сюжетный каркас?
— Бывает по-разному. Вот, к примеру, если говорить про последнюю пьесу, «Всеобъемлюще». Аросева меня теребит, а в голове ни одной идеи.
Еду на машине по какому-то двору (дорогу перекопали). На скамейке старушка с собачкой сидит. А на спинке скамейки написано странное слово: «Всеобъемлюще». Несколько дней проезжал мимо, смотрел на большие синие буквы. А потом остановился, меня осенило: вот как должна называться пьеса! Приехал домой, сел и начал писать.
— Старушка с собачкой в пьесу не перешли?
— Нет, бабушке места в ней не нашлось, пьеса совсем про другое. На скамейках обычно пишут слова из трёх букв, в лучшем случае — ДМБ. А тут — «Всеобъемлюще». Это слово волновало меня несколько дней. Заглядывал в словарь, залезал в «Яндекс». Заставил рабочих сцены ночью сходить в этот двор — теперь спинка скамейки в театре хранится.
Пьеса выросла из названия. Так было и с «Канотье». В начале 90-х ехал куда-то в общем вагоне. В вагоне на столике была процарапана надпись: «Канотье». Слово-чужак: «Канотье» среди «ДМБ»! Сделал пометку в блокноте. Прошло какое-то время, и я написал на чистой странице: Николай Коляда. «Канотье». Пьеса в двух действиях. А дальше дело само поехало.
— В реквизите ваших спектаклей много рукодельных штуковин — салфеточки, вязанные крючком, коврики. Впрок покупаете или всякую вещицу — под определённый спектакль?
— На всякий случай. Я просто люблю разные вышивки, салфеточки. Пускай это будет в театре, пригодится. А когда мне нужен реквизит для спектакля, за вдохновением отправляюсь на оптовый рынок.
Идёшь по рядам, смотришь на китайское барахло несусветное — чего там только не продаётся! Увидел керосиновый фонарь — представил спектакль «Безымянная звезда». Спрашиваю у продавца: «Сколько у тебя штук? Двадцать будет?» — «Тридцать», — говорит.
Беру все. Загружаю в машину, привожу в театр. Посылаю рабочего за керосином, зажигаем. И сразу — запах из детства. Помню, маленьким я ходил в баню, а в предбаннике стояли две керосиновые лампы.
Мне эти лампы напоминают о детских годах. Не всё ли равно, что скажет какая-то Марья Петровна? Мне нравится! Артисты ходят, песни поют, лампы светятся. Это завораживает. Ставлю «Короля Лира».
Четыре репетиции прошло, не получается. Хрень какая-то выходит. Хожу по рынку, смотрю, мужик продаёт туалетную бумагу, бумажные салфетки, одноразовые пакеты. И среди всего этого — красивые зелёные мешки для строительного мусора.
— Другие цвета есть?
— Нет, только зелёные
— Сколько стоят?
— Семь рублей.
— Давай тыщу.
Приношу в театр, вываливаю на сцену. Говорю артистам: это вам на костюмы. Сделали юбки, прорезали рукава; и вдруг сцена будто заполнилась мрамором.
Сейчас на спектаклях кто-то в зрительном зале видит китайские мешки для строительного мусора, кто-то — эксклюзивную ткань.
Но мне-то известно, из чего это сделано. Сила режиссёра, актёра, художника в том и заключается, чтобы бросовый хлам уметь превратить в нечто красивое.
— Рассказывая о недавней премьере «Коляда-Театра», один из тележурналистов сказал: «В этом спектакле нет режиссёрских изысков» (актёры на ушах не ходят). Для вас эта фраза — укол или комплимент?
— Пусть ещё скажет: выдохся, исписался. Пускай говорят, что хотят. Главное — чтоб говорили.
Часто меня приглашают в эфир, в передачи о том, как варить супы или воспитывать кошек. И я прихожу, не отказываюсь. Как-то один из артистов спросил: «Зачем вам это надо — быть в каждой дырке затычкой?»
Я ответил: от этого зависит наш сбор и твоя зарплата. Аудиторию нужно привлечь, заинтересовать. У меня частный театр, существующий без государственных дотаций. В репертуаре — не пошлые французские комедии, а серьёзные пьесы.
У нас нет буфета, зрители в зале сидят впритык. Перед носом у них брызгают водой, краской, грязью. За билет нужно заплатить (по местным меркам. — С.А.) немалые деньги.
И мне не стыдно светиться на телеэкране, появляться на первых полосах рекламных газет. Я должен продвигать свой театр. Любыми способами.
Беседовал Сергей Анашкин (Журнал «Татлин»)
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Музейные предупреждения.
Семь музеев комплекса вокруг Иваново дополняют и комментируют друг друга. - Драматический театр в пространстве литературных музеев.
О московском театре «Комедиантъ». - Коломенский клад.
Музей пастилы в Коломне: что такое «русское варенье»? - Кимровы думы.
Старые города России всё больше напоминают покосившиеся кресты над заброшенными погостами, а русские — людей без прошлого. - Поворот с «Утиной охотой».
Как цензура запрещала неправильный катарсис. - У одной женщины умер муж .
Скупая мужская слеза, пролитая на спектакле МТЮЗа «Прощай, ты, ты, ты…». Пьеса Фернана Кроммелинка, постановка Генриетты Яновской. - Нет такой клятвы.
Спектакль М. Угарова «Час восемнадцать» о смерти Сергея Магнитского: документальная история о безразличии государства и общества к частному человеку. - Эдуард Кочергин — победитель «Нацбеста».
Рецензии Сергея Белякова, Евгения Мякишева, Дмитрия Орехова и Натальи Рубановой на книгу «Крещённые крестами». - Рататуй навсегда.
Демократизация искусств. - Невесомость слов.
Режиссёрский выпуск учебного театра ГИТИС (мастерская Сергея Голомазова) показал «Человеческий голос» Жана Кокто.
