Таких спектаклей в России больше нет и вряд ли будет: московский театр документальной пьесы «Театр.doc» работает на территории гражданского высказывания.
В этом смысле градус социальной активности и общественного негодования беспримерен: современностью русский театр интересуется редко.
Последний спектакль Михаила Угарова «Час восемнадцать» — о смерти в тюрьме подследственного Сергея Магнитского: документально зафиксированная история о безразличии государства и общества к частному человеку.
Спектакль — диагноз и обвинительная речь. В ноябре 2009 года один час восемнадцать минут (столько же длится спектакль: в этих координатах кажется, что это долго, очень долго) подследственный Сергей Магнитский умирает в камере предварительного заключения в Бутырской тюрьме, намеренно оставленный издыхать врачами и ведомственной охраной.
В этой истории во всех подробностях обнаруживается та духовная катастрофа, до которой довели общество культ денег и стяжательства, культ укрепления государственной власти и «патриотическая» паранойя, исключающая любые формы милосердия к тем, кто попал в лапы закона, а если уж попал, то тем и виноват.
Феномен бронированности души, исключительного безразличия человека власти к человеку без власти, известный нам в быту, в обстоятельствах предварительного тюремного заключения, когда государственный механизм должен подавить волю и сопротивление, предстаёт перед зрителем усиленно, жирно и нагло.
«Час восемнадцать» — спектакль в подвале, без бюджета и без взимания платы за вход, без декораций и грима. Иначе и быть не могло.
Здесь и свет не театральный, а мучительно ядовитый, белёсые лампы дневного освещения — неприятное свечение госучреждений.
Здесь цель не театр, не театральность, собственно, с её красивостями, игрой в жизнь, выдуманностью, но общественная дискуссия и гражданский суд.
Театр реконструирует события: чем меньше здесь будет игры и выдумки, тем садче бьёт лоза.
На вопрос о том, что важнее в искусстве — «что» или «как», Театр.doc выбирает «что». О чём болит, в чём нельзя успокоиться, что простить и не заметить никак нельзя.
У крошечного, частного, бедного Театра.doc, проповедующего документальность и активную гражданскую позицию, сухость, сдержанность актёрской игры, такого свирепого, гневливого спектакля ещё, очевидно, не было.
«Они над людьми устраивают суды, а мы над ними», — пишет режиссёр Угаров в программке. Это свидетельство против пенитенциарной системы, которая сложилась в России, это прямое обвинение исполнительной власти в превышении полномочий и преступной халатности и это бунт общества против государства, которое первым не исполняет закон, им же сочинённый для себя: «Как можно уважать закон, если суд спаян со следствием, следствие — с тюрьмой, а предварительное заключение используется как пытка?
Если для подследственного существует «прайс» на всё — от стакана горячей воды во время судебного заседания до развала дела?»
Но есть одно важное обстоятельство, делающее эту работу Театра.doc не только и не столько жестом политического несогласия. Этому театрику вообще каким-то чудом удаётся избежать какой бы то ни было партийности за все годы его существования.
Спектакль защищает не политические идеалы, и он не отрицает право государства на реализацию власти.
Здесь Магнитского защищают не как узника совести (юриста обвиняли в экономических нарушениях), а как частного человека, у которого есть право на презумпцию невиновности до завершения следствия и право на хотя бы самое элементарное милосердие.
Крайне важно и убедительно, что в «Часе восемнадцать» доминирует не социальный пафос, а гуманитарный.
Искусство вступается за частного человека тогда, когда государство от него отказывается, заставляет поскорее умереть, стакан воды подать отказывается. Тут разговор, к счастью, не ведётся о «кровавом режиме», тут говорится о людях, которые стали чиновниками больше, чем людьми.
О бюрократизации чувства человечности.
Используя материалы следствия и отчёт Общественной наблюдательной комиссии по контролю за обеспечением прав человека в местах принудительного содержания, театр построил действие как серию монологов по системе «Оправдай самого себя сам».
От судьи и тюремного врача до фельдшера и медицинской сестры. Каждый из них виновен лишь в том, что игнорировал жалобы Магнитского на дурное самочувствие и допустил приступ острого панкреатита, во время которого, оставленный «мягко зафиксированным» в «вязке» на почти полтора часа в наручниках, подследственный в полном одиночестве и умер.
Но мучители имеют, чем оправдать своё безразличие. Кто-то ссылается на нежелание помогать преступнику, кто-то уверен, что помощь не входит в его служебные обязанности, кто-то возлагает вину на самого Магнитского («если у него были боли, надо было сотрудничать»), кто-то, как тюремный врач (женщина), и вовсе аргументов не находит, буреет в наглости и безразличии к судьбе «недочеловеков».
«Моя роль здесь — разоблачать симулянтов», — говорит тюремный медик.
Движение спектакля, движение монологов — в повышении градуса безразличия от начала к концу.
Если высшее руководство системы оправдывается моральными допущениями («надо было сотрудничать») и государственной пользой, патриотической фанаберией (нечто вроде «вор должен сидеть в тюрьме»), то мелкие винтики механизма подавления уходят вовсе в невинный, с их точки зрения, бытовой пофигизм, полнейшую апатию и признание бессмысленности своего существования и своей миссии.
Незаметным быть легче. Фельдшер, не знающий ничего про долг врача, увлечённый своим мобильным телефоном. Девушка в «скорой помощи», привыкшая отгораживаться от проблемы, не заморачиваться.
Моральные допущения высших форм власти отражаются в прозрачности моральной самооценки «менеджеров низшего звена».
Чужая смерть для государственных институций (а зеркально и для граждан, большой властью не наделённых) не событие. Магнитский умер, потому что был дурак. Унтер-офицерская вдова сама себя высекла.
Своим неумением «договориться», «сотрудничать» Магнитский противостоял системе и был ею «оправдательно» уничтожен, так что и не виноват никто, по сути. Самый обычный человек, сам того не зная, не желая того, становится героем и мучеником.
Крайняя степень безразличия показана совсем памфлетно. Судья Тверского суда г. Москвы за четыре дня до смерти Магнитского отклонила просьбу о лечении подсудимого из-за бюрократически неверно оформленной справки.
Ей создатели спектакля предлагают «тест Тьюринга»: тест, известный как средство определить, компьютер ты или человек. Да, признаёт судья Тверского суда: она не человек, она исполнитель «государственной воли», которая словно бы законодательно отключает функцию элементарного сострадания.
Театр называет фигурантов дела Магнитского своими именами и фамилиями, нарушая, согласно их (фигурантов) же практике, их презумпцию невиновности.
Театр ходит по лезвию ножа в смысле нарушения закона, но это имело бы хоть какой-нибудь смысл, если бы «Час восемнадцать» не был спектаклем о том, как чудовищно нарушается закон государственными учреждениями.
Тут уж око за око — такая степень гнева.
Но даже не в этом дело. Не о конкретных людях речь. Угаров справедливо не хочет разбираться в сути судебной тяжбы.
Речь идёт только о том, что несколько людей, частей системы, другому человеку дали умереть, методично принудили к смерти. Виновен или не виновен юрист Магнитский, но предварительное следствие есть пытка или вымогательство, как ни крути.
В какой-то момент спектакля мы видим уже не людей с их конкретными именами, мы видим персонажей моралите.
Персонажей, олицетворяющих некие нравственные императивы. Закон и Добродетель, Клятва врача (тюремный врач утверждает, что теперь «клятвы Гиппократа нет») и Мундир, Человек-функция и Человечность.
«Театр.doc» изъясняется со зрителями, прибегая к древнейшим театральным жанрам: моралите и судебной реконструкции.
Этот спектакль — испытание государственной и общественной морали на прочность. Это разговор о современном состоянии нравственных категорий, которые теперь в ответе за то, дозволено частному человеку жить или умереть.
Это испытание декалога — христианских заповедей, основа которых в милосердии и чувствовании чужой боли как собственной.
Внутри спектакля есть интересный театральный опыт. Михаил Угаров использует чисто театральное средство как метафизический эксперимент, как опыт осмысления.
И одновременно это отпор тем, кто часто обвиняет Театр.doc в отсутствии собственно театра, его игровой, зрелищной природы.
Здесь идёт разговор о том, чтó существует ради чего. Театр ради театральных средств или театральные средства ради достижения смыслов или порождения эмоций.
Угаров использует чисто репетиционный момент или педагогический опыт — этюд на физическое самочувствие, на физическое состояние. Мы видим как бы педагога и как бы артиста, исполняющего этюд по его указаниям.
Педагог-физиолог показывает актёру, как должен чувствовать себя персонаж в приступе острого панкреатита. Некроз, отмирание поджелудочной железы вызывает кинжальную боль по всему организму.
Тело стремится концентрироваться против боли, по возможности защитить болезненный орган от воздействия — сгруппироваться можно только в позе эмбриона.
Казалось бы, это только холодный актёрский этюд на «память тела», на физические действия. Но в данном случае мы, наблюдающие, вслушиваемся здесь в себя и себя заставляем почувствовать боль как свою.
Театр — это такое место, где только и можно почувствовать боль чужого как свою; театр располагает к этой форме сопереживания и сострадания. Актёрский этюд — это движение от искусственного переживания к документальному, движение от физического переживания боли к сострадательности.
И тут же это вопрос о действенности, об эффективности театрального метода. В самом ли деле хватит привычных театральных средств, чтобы передать состояние умирания без помощи, без поддержки?
В том и поразительный эффект спектакля Михаила Угарова «Час восемнадцать»: от документальности и натурализма он постепенно восходит к духовным проблемам, к разговору об истончении и дисфункции моральных канонов.
Но есть один сюжет — выдуманный, сочинённый. Другой судья Тверского суда на заседании отказался выдать Магнитскому кипяток (в тюрьме предварительного заключения подследственному днями не давали горячей пищи, чем усугубили его болезнь).
Во-первых, «не его забота», во-вторых, не было письма о том, что «подследственному прописано особое питание».
Элементарнейшая вещь, стакан бесплатной воды, становится поводом к проявлению дурно понятой принципиальности, за которой на самом деле скрываются немилосердные законы взяточной системы.
Стакан горячей воды, по мысли Угарова, эта та луковка Достоевского, которая могла бы стать пропуском в Царствие Небесное. Стакан горячей воды, в котором было отказано человеку под следствием, стал поводом к недокументальной фантазии.
По допущению создателей спектакля, судья якобы попадает на тот свет, и за стакан горячей воды ему приходится расплатиться крупной монетой.
Но вот есть дорого оплаченная вода, но нет стакана и нет средств, чтобы его выкупить, и кипяток страждущему льётся на руки.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Рано Кубаева: «О некоторых странностях «неженской» профессии».
Стоя по ту сторону камеры, никто тебе не даст поблажки, потому что ты женщина, потребуют точно так же, как с мужчины. - Культ символичности.
20 января родился режиссёр Федерико Феллини. - Анатолий Смелянский: «В чем прелесть свободы?» .
О тайнах театральных профессий, театральной критике (что в разборе спектакля главное?), телереальности, романтизме и трезвости. - Грани интимности.
В новом выставочном пространстве photohub_Manometr на ArtPlay открывается выставка фотографий Кирилла Серебренникова. - Фриц Ланг. Апология усталой смерти.
5 декабря 1890 года родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М». - Борис Юхананов, Алексей Тютькин: «За новопроцессуальными произведениями будущее».
Театральный режиссёр и кинокритик: разговор Монстра и Менестреля о сути видеоискусства. - Андрей Звягинцев: «Ясное дело, она выбирает кровь».
Беседа режиссёра «Елены» с Игорем Манцовым. - Анатолий Васильев: «Разве то, что дано театру, дано и кинематографу?».
Беседа Зары Абдуллаевой с выдающимся театральным режиссёром Анатолием Васильевым. - Игорь Волошин: «Живу - на съемочной площадке».
Кинорежиссёр, которого восхищают сила, талант и красота рассказывает о съёмках «Нирваны» и идее «Я». - Публика не дура.
Эффект пылесоса: новые театральные пространства вытягивают публику из традиционных и стационарных. Чем?
