Осталось ли в этой стране местечко, где неграмотный может весело реализоваться, попутно заработав пятнадцать копеек на пропитание? Или комиссары уже везде?

Присмотримся к Рабиновичу.

Любите ли вы Рабиновича так же, как люблю его я?

Мой заветный сюжет с его участием:

— Рабинович, посмотрите, какое красивое небо!
— Да, — отзывается Рабинович, не поднимая головы, — это они умеют.

Как славно и как точно! Рабиновичу известны их пропагандистские возможности в комплекте с их очковтирательскими приемчиками. Они-то, конечно, умеют, да мы-то уже не покупаемся. (Это я ненавязчиво доигрываю один мотивчик из своей позапрошлой колонки, про «мы» и про «они»).

Сходный тематический материал был у советского поэта Юрия Кузнецова. С некоторых пор вертится на языке нечто невнятное, но суггестивное:

И в дыму от Москвы по Хвалынское море
Загулял ты, как бледная смерть.
Что ты, что ты узнал о родимом просторе,
Чтобы так равнодушно смотреть?

Много чего узнал. Не поднимая головы, ага.

В легендарной постановке Олега Ефремова «Иванов» выразительно играл Великий Отказ Иннокентий Смоктуновский. Даже крайне неудачная студийная видеозапись позволяет осознать стратегию его поведения. Актер общается там с партнерами самым неожиданным образом: редко — бочком, почти всегда — спиною.

Итак, Рабинович не поднимает головы, Иванов и вовсе отворачивается. Социально-психологическое — через пластику, через телесное. (А это я досвистываю мотивчик из прошлой колонки.)

Между прочим, убедительнее всех играл пресловутый Великий Отказ старинный русский актер Иван Лапиков. Поскреби здравомыслящего русского — обнаружишь неподкупного Рабиновича.

Это, однако, преамбула. Хотелось-то рассказать про некоего Рабиновича из плоти и крови, однако поэта далеко заводит речь и всё такое прочее, извиняйте.

Итак, имя-отчество базового для этой колонки Рабиновича — Давид Абрамович. Дело в том, что буквально на днях мое любимое издательство «Классика-XXI» вернуло к жизни его поразительную книжку «Исполнитель и стиль» (М., 1979).

Что может почерпнуть обыватель в специальной музыковедческой работе? Еще в ранней юности меня перепахало случайно приобретенное у букиниста издание Д.А. Рабиновича «Портреты пианистов» (М., 1970). Этот человек внедрил в мою голову нехитрую, но в любые времена актуальную идею: значение — это употребление.

Казалось бы, музыкальный текст каноничен. Однако каждый крупный пианист умудряется его переозвучить, то есть переосмыслить. А если бы все пианисты, как дятлы, долбили по клавишам в режиме «неприкосновенный словарный запас», музыка ничего бы не стоила, смыслообразование пресеклось бы, а живые организмы передохли б.

Теперь, когда мосты наведены, можно обратиться к ответной реплике юзера perla, которого я некоторое время назад случайно нашел в Сети, а после неосторожно процитировал в колонке. Ну того самого, который хочет, чтобы «мы» и «они» слились в любовном экстазе, чтобы не было взаимного отчуждения так называемой власти и так называемого народа.

Кстати, впервые я встретил упомянутого юзера в двух-трех очень популярных «Живых журналах», куда он приходил учить уму-разуму своих идеологических противников. Противники, они же хозяева журналов, как правило, ничего не отвечали (брезговали?). Однако юзер являлся снова и снова, втайне надеясь на благосклонное внимание.

Регулярно отвечал юзеру только один журналист, отмечавший при этом «антропологическую разницу» между ним, журналистом, и упомянутым юзером. Perla, напротив, настаивал, что разницы никакой нет. Как это было у Киплинга: «Мы с тобою одной крови…»

Ему снова и снова: разница есть! Он упорно: это у вас временный поэтический экстаз, это пройдет, и мы воссоединимся…

Извинительное в нашей по-прежнему самой читающей стране влечение к виртуозам пера?

Уже после того, как процитировал случайного юзера perla, выяснил по подсказке доброжелателей, что длительное время я публиковался с этим человеком в одном и том же издании, а именно в интернет-газете «Взгляд». Мама дорогая, роди меня обратно! Какая злая ирония и какая поразительная иллюстрация к моей прошлой колонке: «некуда бежать».

Хочу подчеркнуть: ничего личного. Я патологически толерантен. Важно здесь то, что мы чужие, то есть абсолютно чужие люди. Мы не должны совпадать во времени и пространстве, ибо это не нравится ни мне, ни ему. «Собственная тесная страна» здесь и сейчас решительно невозможна.

Бегло просмотрев журнал ответившего на мою реплику юзера, наткнулся на потрясшее меня признание. Человек буквально хвастается там, что не берет денег за колонки во «Взгляде»!

Понимаете, да? На словах эти люди ратуют за буржуазную соревновательность. Однако на деле стопроцентно воспроизводят советскую модель: для нас одни правила игры, а для них другие. Хе-хе, «приглашенная звезда», не подотчетная законам коммерции, но идеологически ангажированная? Тайные партийные списки? Это обстоятельство очень удручает.

18 долгих лет я задыхаюсь от того, что продекларированная постсоветской властью соревновательность отсутствует. Осталось ли в этой стране местечко, где неграмотный может весело реализоваться, попутно заработав пятнадцать копеек на пропитание? Или комиссары уже везде?

Не терплю публичных разборок. Вероятнее всего, эта — первая и последняя. Попросту юзер perla дал в своей ответной реплике богатейший материал, в сущности, выступил моим персонажем, а это обстоятельство стоит зафиксировать.

Все последние годы я едва ли не в одиночку сражаюсь с так называемым образованным сословием, представителей которого для простоты именую грамотными. Их идол — свинцовой тяжести толковый словарь и сопутствующий стиль мышления. Им хотелось бы окончательно заморозить страну, чтобы тупо доминировать. Отчасти это уже происходит.

По-барски интонируя, юзер perla обвиняет меня в неправильном употреблении словечка «отнюдь»: «Сколько раз ему говорили…» Люди этого типа не замечают, как их голосовой аппарат дискредитирует самые благие идеи и самые непротиворечивые логические цепочки. Барские ужимки, барская интонация, неприятное.

А кстати, сколько раз мне говорили? Один раз, давно, заприметил в ЖЖ своего редактора чью-то возмущенную реплику, дескать, Манцов неправильно употребляет словечко «отнюдь», видимо, не понимая его значения…

Как бы это поточнее выразиться. Если значение — это употребление и если подавляющее большинство моих читателей с лету воспринимает «отнюдь» в том же ключе, в каком употребляю его я, то есть наперекор словарной статье, значит париться нечего.

Впрочем, это не моя территория и тут я не настаиваю. «Отнюдь» — не тема для полемики. Тема для полемики и для широкой общественной дискуссии — тотальное отчуждение между «мы» и «они». Пытаешься донести нечто сущностное до пропагандиста, а пропагандист тут же укрывается за железным заборчиком, дескать, грамотному с неграмотными разговаривать не о чем. Так и формулирует.

Не о чем так не о чем. Гетто так гетто; мы люди не гордые. Но, повторюсь, даже гетто для неграмотных пошло под бульдозер: положим, ты-то (я-то) существуешь во «Взгляде» на коммерческих принципах, а они — на некоммерческих, таинственно-отдельным образом.

Об этом, кстати, интересно рассказано у Симона Кордонского.

В заключение снова о культурной политике.

Переиздан Давид Рабинович, и это безусловный подарок. Однако до сих пор нет отдельной книжки (а надо бы даже собрание сочинений!) у выдающегося критика советской эпохи Александра Асаркана.

Кстати, два слова об иранском кинематографе, который в лице Киаростами Асаркан воспел первым, лет на пятнадцать раньше, чем сделали это продвинутые французы!

Знаете, что меня поражает в иранском кино более всего? Как и везде в мире, в Иране есть социальное расслоение и материальное неравенство. Протагонист того же Киаростами — это всегда городской интеллигент, прочитавший миллион книг и, подобно самому режиссеру, поживший в цивилизованной Европе. Но когда этот иранский грамотный приезжает в деревню, а он приезжает в деревню едва ли не в каждой картине, то общается со своими непродвинутыми соотечественниками на равных.

От наблюдения за непридуманной смычкой города и деревни буквально сносит крышу! Сначала-то я всегда удивляюсь вот этому персидскому единению и только потом постановочному мастерству.

Господа, которым не нравятся наши брезгливые ухмылки и наша, к счастью, неагрессивная нелюбовь! Прежде всего стоит обратить внимание на собственные скрипучие голоса.

Изживать барские интонации.

Как можно реже заглядывать в словари.

(Зачеркнуто «Слушать музыку революции».)

Прислушиваться к улице.

ОТПРАВИТЬ: