Действие происходит в московской сауне, где депутат из одного сибирского города обстоятельно общается на троих с девушками по вызову. Коллеги депутата, приехавшие с ним вместе, куда-то таинственно уезжают, затем возвращаются с целью его убить.
Театр «Практика» открыл новый сезон откровенно ненормативными «Коммуникантами» в постановке Владимира Агеева. Спектакль, сделанный в традиции новой драмы, является и политической сатирой, и затейливо-незатейливой комедией, и высказыванием, поднимающим семиотические вопросы (часто люди говорят друг с другом, но ещё чаще — коммуницируют).
Постановка даёт повод к размышлениям, и повод этот оказывается важен сам по себе. Но обо всём по порядку.
Лучше не париться
Текст «Коммуникантов» написал Денис Ретров, соединив в нём речевые конструкции из пьес А.П. Чехова с фрагментами выступлений представителей партий «Справедливая Россия» и «Единая Россия».
Всё действие происходит в московской сауне, где депутат из одного сибирского города Дмитрий Борисович (Борис Каморзин) обстоятельно общается на троих с девушками по вызову — Любой (Юлия Волкова) и Машей (Анастасия Клюева).
Коллеги депутата, приехавшие с ним вместе, куда-то таинственно уезжают, затем возвращаются с целью его убить. Помогают им работники сауны (официант-гастарбайтер и милиционер), а также любвеобильные Маша с Любой.
Главных героев в спектакле двое — Дмитрий Борисович и его речь. Каморзин чрезвычайно убедителен и как властный чиновник, и как чиновник-лизоблюд (мизансцена, где он играет и начальника, и подчинённого), и как чиновник-оратор (в своём видеообращении к народу).
Речь героя Каморзина не менее убедительна, первые минут тридцать со сцены льётся одноэтажный (всего два-три слова) крепкий русский мат. И сердится Дмитрий Борисович, и говорит о любви в одних и тех же выражениях.
Действительность в «Коммуникантах» не показывается, а произносится, проговаривается — у каждого персонажа есть свой монолог-откровение, не имеющий шансов, по мнению режиссёра, быть вписанным в диалог.
У каждого не очень-то весёлая автобиография, но рассказать о ней другому — и архисложно, и бессмысленно. Актёры произносят эти монологи на одном равнодушном дыхании, без пауз.
Так выглядит коммуникация сегодня — слова, адресованные куда-то, кому-то, не собеседникам, а коммуникантам.
Сценография проста: кровать, столик с напитками, стриптизёрский шест, дверь в парилку. Этот гиперреализм сильно завязан на эротизме — актрисы танцуют, поют, извиваются на полу полностью обнажённые.
Правда, эротизм этот — без эроса, без желания; голые тела в сауне лишь заявляют о своей сексуальности, по сути они её лишены. (На тему стриптиза как явления асексуального писал, в частности, Барт в своих «Мифологиях».)
Быть обнажённым — значит проявить определённую степень доверия, но какое может быть доверие среди коммуникантов? Раздеться для них (как и заговорить) — акт чисто механический, точнее биологический.
Саймон Уилмот (он же Оден), герой «Храма» С. Спендера, утверждал, что следующие слова принадлежат Гёте: «Что всех нас объединяет, так это вульгарность».
Можно говорить сколь угодно красиво, можно изъясняться на профессиональном сленге, можно просто мычать, но только одноэтажный мат будет понятен всем без исключения.
А коммуникантам он просто-таки необходим: они живут в абсолютно разных реальностях и заставить их поверить в то, что реальность одна, способна только вульгарная речь.
Ну и типы
У каждого времени есть свои герои, определённые типажи, принадлежащие как жанру комедии, так и трагедии. В 60—70-е годы одним из таких героев был учёный-физик, в 90-е пришла пора бандитов и малиновых пиджаков, сейчас «орудуют» милиционеры и гастарбайтеры.
Когда маленький человек приковывает к себе столь пристальное внимание, это много говорит об обществе, в котором он существует, — социум без социальности (как эротизм без эроса).
Наши остроумные массмедиа не покладая рук клонируют образы милиционера-взяточника и гастарбайтера-недотёпы, латая дыру на заборе общества универсальной фанерой смеха.
Это похоже на дзенскую медитацию: назвать и повторить проблему тысячу раз подряд — избыть её. Русский артхаус и театральная сцена также работают с этими образами, но совсем по-другому.
Скажем, в «Коммуникантах», внешне похожих на политическую сатиру, выписаны (точнее, выштрихованы) и милиционер, и гастарбайтер. Появление последнего на сцене наименее оправданно, но такова позиция современного искусства — необходимы оба персонажа.
В симпатичной комедии Бориса Хлебникова «Сумасшедшая помощь» появляются и тот и другой; и если добряку Евгению, приехавшему из Белоруссии в Москву на заработки, стыдиться нечего, кроме собственной лени, то столичный милиционер выступает в роли абсолютного зла.
Даже живёт он в какой-то особой своей реальности или даже сюрреальности, не имеющей ничего общего со здравым смыслом.
В фильме «Сказка про темноту» Николай Хомерики Алиса Хазанова играет ещё молодую, уже стальную милиционершу, также живущую на своей планете — равнодушно-спокойной, пустынной, оледенелой.
Артхаус противопоставляет двух героев современности: беззащитность и угнетённость против властности и мракобесия. Маленький человек против маленького человека, стремящегося быть большим.
И эти образы-символы также выходят в тираж: гастарбайтер на сцене-экране всегда положителен, милиционер — отрицателен. Художественная реальность неизменна по умолчанию, так уж заведено; тем самым она превращается в штамп.
И дело не в том, кто хорош или плох (никто, все не хороши и не плохи), а в том, что герой времени не может быть одноцветным, а символ — односложным.
Милиционер, мучающийся перед выбором (брать или не брать), — оксюморон или правда? Хитрый гастарбайтер-плут, водящий за нос своих нанимателей, — блеф или реальность?
Кстати, в тех же «Коммуникантах» милиционер приоткрывается, рассказывает свою совсем невесёлую историю (о маленькой квартирке в Бибиреве, об отсутствии денег), точнее проговаривает её.
Просто так. Кому её рассказывать в обществе коммуникантов?
Чего-чего?
Встретились как-то раз IT-специалист, футбольный фанат, депутат, девушка с обложки и филолог, разговорились (раскоммуницировались, так сказать) и не поняли друг друга.
В нашей стране нет общества, но есть сообщества, и все они говорят на разных языках. И не потому, что темы разные, а сами речевые конструкции, типы социальных дискурсов, описывающие темы, совпадают порой только в предлогах.
Речь скорее вводит в заблуждение, чем стремится к ясности. Зачастую она оказывается либо набором слов, либо набором подтекстов, либо коротким информационным сообщением.
То, что нас по идее должно объединять, — разъединяет, становится знаком того или иного сообщества, паролем.
Скажем, выступления политиков мало кто воспринимает как самостоятельные сообщения — кто-то оценивает навыки спичрайтеров, кто-то ищет настоящего адресата этих голосовых сообщений.
Слова (возможно, очень верные) обессмысливаются, остаются только речевые конструкции, похожие на готовые упаковки, в которых находится либо не тот продукт, что был обозначен, либо его вообще нет.
В фильме А. Мизгирёва «Бубен, барабан» главная героиня постоянно читает стихотворение Киплинга «Завет» — замечательные строки из уст школьной учительницы отдают архаикой, слова не утешают, а капитулируют.
Всё вместе — это образ старой культуры, которая объединить сейчас никого не может, в неё не верят даже её носители. Язык современного искусства (в широком смысле), казалось бы, должен быть понятен многим, но он мало кому интересен.
В «Коммуникантах» звучит Чехов, мат и отрывки из политических выступлений; всё вместе — это и есть современный язык, набор дискурсов, речевых фрагментов, из которых понятен всем без исключения только мат («нас объединяет вульгарность»).
Не общество, а сообщества, не общение, а сообщения — в России умерла форма диалога, зато существуют тотальные монологи. Это и есть коммуникация, разговор по душам с теми, кого ты никогда не видел и вряд ли увидишь (этот же механизм высказывания работает в блогах и социальных сетях).
Либо мы все стали писателями (с доступом к интернету), либо продолжаем гордиться «великим и могучим», изъясняясь на бесконечно удалённых друг от друга наречиях.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Театр мертвых блох, в котором ничего не происходит.
Арт-группа «Археоптерикс» и этно–концептуализм. - Александр Верёвкин: «Мои кривые картинки можно и не относить к современному искусству…».
Лучший современный российский абстракционист объясняет искусство почеркушечек. - Игра с искусством.
Экспозиции 4-ой московской биеннале, современного искусства, размещенные на Artplay, по соседству с основным проектом. - Кости столицы.
«В присутствии художника» Марины Абрамович в «Гараже» — безусловно, лучшая выставка года. - Интерактивная пустота.
«Переписывая миры», основной проект 4-ой московской международной биеннале современного искусства, выставленный на двух площадках. - Борис Юхананов, Алексей Тютькин: «За новопроцессуальными произведениями будущее».
Театральный режиссёр и кинокритик: разговор Монстра и Менестреля о сути видеоискусства. - Диалог во сне с завязанными глазами.
Художники Юрий Альберт и Марина Перчихина о метафоре неудачи и визуализации сна. - Зимний взят, или Полное «Полнолуние».
Как это было. Репортаж из Сочи с самой загадочной и странной музыкально-театральной акции фестиваля «Территория». - Disappointed.
Хаим Сокол и Алексей Каллима разочаровываются в жизни и в искусстве в галерее Марата и Юлии Гельман на «Винзаводе». - Елена Мельникова-Григорьева: «Искусство в полном говне».
Кино, вино или домино? Известный семиотик из Тарту предсказывает будущее искусства. Как ближайшее, так и самое отдалённое.
