Моя мама начала играть в шахматы, потому что очень хотела есть. Они, послевоенное поколение, всегда хотели есть. Их сельский шахматный кружок вывозили на соревнования «в город». Там в перерыве детей кормили пирожками и поили сладким чаем. Сколько влезет. Чем быстрее поставишь мат, тем больше пирожков достанется. За победу давали торт. Для очередного турнира торт сделали невиданный ― трехъярусный, с кремовыми цветами, с шоколадной крошкой. Мама тот турнир выиграла. И съела сразу два огромных куска. Прямо из здания школы её увезли в больницу ― организм, привыкший к голоду, не выдержал.
Она до сих пор если и привозит торт, то большой, с непременными розочками. И никогда не съедает ни кусочка. И с тех пор она считает, что умение играть в шахматы ― это как способность выжить. Даже если завтра война.
Гроссмейстером она не стала, потому что её «украли» по местной горной традиции. Сын председателя колхоза ― завидная партия.
― Успокойся, ребёнка родишь, тогда не до игрушек будет! ― говорил он, запихивая «невесту» в машину.
Но пока мама сбегала из дома жениха, отказывалась прыгать с обрыва в Терек, чтобы смыть позор, и принимала решение уехать в Москву, турнир закончился.
Мне казалось, что хуже не бывает. Я сижу над шахматной доской и ничего не понимаю. Ни про пешку, ни про е2 — е4. Мама берёт коня и бьёт меня по голове. Я уже знаю, что конём больнее, чем ферзём. У нас мамина старая коробка с шахматами. У коня обломана грива. Королева без короны. Я ненавижу этот звук ― перекатывающиеся внутри фигуры. Дрын-дрын. Это означает, что мама идёт меня учить, что я опять получу по голове. В какой-то момент я думала, она мне доской шандарахнет. Каждый раз мама приговаривала: «Ты ― не Чибурданидзе». Я долго считала, что это такое ругательство ― нечибурданидзе. Как бестолочь. И долго не решалась спросить: нечибурданидзе хуже бестолочи?
Наши занятия закончились неожиданно.
― Считай! ― закричала мама после очередного моего хода.
― Раз, два, три, четыре, ― послушно начала считать я, сглатывая слёзы.
Она посмотрела на меня так, как смотрела на одноглазую, хромую и блохастую кошку, прижившуюся у нас в подъезде, ― с жалостью, брезгливостью и чувством, что проще убить, чем так мучиться.
Она отправила меня к бабушке. Та из жалости научила меня играть в шашки. Почти шахматы. Как ни странно, шашки у меня пошли. Я даже написала письмо в «Пионерскую правду» с ответом на шашечный этюд в три хода. Наконец приехала мама. Я с порога предложила ей сыграть в шашки. Мама подняла одну бровь от удивления. Через четыре хода она была в дамках. В тот день я похоронила шахматную доску. В прямом смысле слова. Пошла в огород и вырыла яму под кустом кизила. Положила шахматы, засыпала, сверху хорошенько притоптала и забыла про шахматы больше чем на два десятка лет.
Мы жили спокойно. Сын Вася занимался музыкой и теннисом. Мама, ставшая бабушкой, в воспитание не вмешивалась. До того момента, пока я не рассказала ей, что дочь наших друзей и подружка Васи Ниночка выиграла уже несколько шахматных турниров.
С тех пор маме стало невозможно звонить. О чём бы я ни сообщала ― Вася победил на олимпиаде по русскому, Вася то, Вася сё, мама неизменно говорила:
― Зато Ниночка играет в шахматы. И замуж хорошо выйдет.
― Мама, при чём тут замуж? ― взывала к её разуму я. ― Я не играю в шахматы, я что, плохо замуж вышла?
Мама выразительно дышала в трубку.
На восьмой день рождения внука она приехала с подарком. Когда я его увидела, мне поплохело. Огромная, инкрустированная перламутром, неподъёмная шахматная доска и отливающие серебром и сусальным золотом фигуры, изображающие рыцарей. Всё это в красивом чехле, фигуры ― в бархатной коробке. Конём, если ударить по голове, спокойно можно убить. А доска ― вполне себе могильная плита.
― Пора, ― заявила мама, ― найдёшь клуб, будешь водить.
― А как же наш теннис и музыка? ― вяло попыталась сопротивляться я.
Мама подняла одну бровь от удивления.
― Он мужчина. Ему нужно уметь выживать, ― ответила она.
Клуб нашёлся быстро. Тренер ― Андрей Андреевич ― сильно косит и заикается. Говорят, он гений. Я пытаюсь поймать его взгляд:
― Понимаете, у нас бабушка ― почти гроссмейстер. Нам очень надо, ― говорю я.
― П-п-п-п-пздновато, ― отвечает он.
― Ну что? ― позвонила бабушка.
Вообще-то она не звонит просто так. Только если повод действительно веский. У меня каждый раз останавливается сердце.
― Что? ― испугалась я.
― Ему нравится? ― она даже перестала дышать.
― Да. Очень. Обыграл уже двух мальчиков.
― Слава богу. Он всё-таки мой внук.
Я так и не поняла, в чём конкретно у неё были сомнения ― в генетике или умственных способностях.
Недавно я набрала в «Гугле» «Майя Чибурданидзе». Оказалось, она тоже начала играть в восемь лет.
