Мишель Пфайффер как главная звезда смотра. Берлинале выполнило обязательную программу по гуманизму и вспомнило наконец, что кино — все-таки искусство. Показав новые фильмы Вайды, Кайге и Фрирза.
Берлинале выполнило обязательную программу по гуманизму, напоминающую расширенное партсобрание, и вспомнило наконец, что кино — все-таки искусство.
В чем лично я уже начала сомневаться: когда тысячи людей рукоплещут произведениям, где филиппинские няни без конца плачут, вспоминая своих оставленных на родине детей, начинаешь сомневаться в своей правоте.
Известное дело: если долго и нудно долбить человеку, что белое — это черное, он в конце концов поверит этому (такие опыты, кстати, проводились в психиатрии).
Китайский свет в конце тоннеля. Чен Кайге
Однако — ух, слава тебе, Господи! — во второй половине длинного марафонского забега под названием Берлинале стали проблескивать свет в конец тоннеля.
Появились фильмы стильные, изящные, не испорченные излишним гуманизмом и необходимостью сообщить человечеству нечто важное. Правда, боюсь, все они так и останутся на обочине генеральной линии германской «компартии»: если, конечно, не случится чуда.
В конце концов, как мы уже писали, во главе жюри сидит сама Тилда Суинтон, девушка, во-первых, с характером, а во-вторых, с огромным вкусом. На ее месте я бы все же обратила внимание на «Навеки очарованного», фильм Чена Кайге, великого китайского режиссера. Благодаря которому мы лет двадцать назад открыли феномен китайского кино.
Вместе со своим другом-соперником Чжаном Имоу, другим великим китайцем, они пережили и ужасы «культурной революции», и лагеря, и — когда наступило потепление — всемирный триумф.
Оба шли ноздря в ноздрю, побеждая на крупнейших международных кинофестивалях: Кайге в свое время удостоился «Золотой пальмовой ветви» высокомерного Канна, потрясенного могучей фреской «Прощай, моя наложница», охватывающей почти целое столетие новейшей истории.
Интересно, что перипетии большой истории были интерпретированы в том стародавнем фильме через пекинскую оперу: как метафизический сгусток китайской ментальности.
В новой картине — двухчасовой фреске о жизни великого китайского оперного певца Мэй Ланьфаня — происходит то же самое. Любопытно, что суть пекинской оперы лучше всех уловил не кто иной, как оккупант-японец, юный офицер Танака.
Рапортовав начальству, что, мол, Ланьфаня лучше бы не уничтожать, а «приватизировать», присвоить себе, заставив петь для японцев. Одновременно отняв у китайцев часть субстанции их национального духа. Дескать, с Ланьфанем китайцы непобедимы, без него — беспомощны.
И это не есть преувеличение, но исторический факт: не согласившийся петь для японцев Ланьфан стал культовым персонажем для оккупированного Китая, вселяя в соотечественников все большее мужество.
Это, кстати, к вопросу об искусстве как таковом. И стоит ли сводить его к насущным нуждам поверхностного и декларированного гуманизма…
Ибо, как вы догадываетесь, в традиционной китайской опере ни слова не сказано о проблемах эмигрантов из третьих стран или все той же дезинфекции тюрем, над которой еще Чехов стебался.
Наоборот — Пекинская опера совершенно абстрактное, чистое искусство, почти как авангардная поэзия, «Черный квадрат» Малевича или минималистская музыка. Где мужчины играют женщин, а женщины (случается и такое!) — мужчин, где все переиначено и доведено до высочайшей степени абстракции.
Никакого, ядрена мать, документализма, ныне столь модного. Это — феерия, Красота в ее абсолютном понимании. За которую, между прочим, можно и жизнью поплатиться.
Японский офицер-милитарист угрожает Ланьфаню смертью за нежелание подчиниться, оскорбляя его в том смысле, что тот, дескать, на сцене изображает девок. На что величественный Ланьфан ответствует, что вне сцены он мужчина и готов это доказать на деле. После такого ответа оккупант мгновенно пасует…
Видимо, не решается поднять руку на национальный символ, на самою душу китайского народа.
Прощание славянина. Вайда
Боюсь, что если б в руки каким-нибудь гипотетическим оккупантам попался Том Тыквер или Лукас Мудиссон, их гибели — Господи, прости — никто бы и не заметил.
Ибо душу шведского или там немецкого народа они никак не выражают, не «репрезентуют» — как это делали их великие предшественники, Бергман или Фассбиндер.
Одна незатейливая песенка «Лили Марлен», под которую молодые немцы погибали в Сталинградских окопах, скажет вам о коллективной немецкой душе больше, нежели сто пятьдесят современных фильмов с их гуманистическим месседжем.
Еще один выдающийся режиссер, восьмидесятидвухлетний Анджей Вайда, в свое время поднявший польское кино на недосягаемую высоту, прибыл в последние дни на Берлинале с интересной картиной «Камыш».
Как и его давний шедевр «Все на продажу», новая картина — фильм в фильме, история о том, как Кристина Янда, польская звезда, играет в фильме Вайды по рассказу Ярослава Ивашкевича.
Янда присутствует в фильме и как реальный персонаж, и как актриса, играющая умирающую от рака женщину. Сам Вайда тоже играет в фильме режиссера Вайду, как это было и в «Все на продажу».
Этот старый прием, использованный и Трюффо в «Американской ночи», и Феллини в «Восьми с половиной» приобретает в «Камыше» трагическое звучание прощания с жизнью, с великим прошлым польского кино: картина посвящена памяти Эдварда Клосиньского, постоянного оператора Вайды и мужа Янды в реальной жизни.
Снятые на пленку куски монологов Кристины Янды, скорбящей о только что умершем Клосиньском, вошли в фильм Вайды как перебивки из сюжета по Ивашкевичу. Вот такая сложная структура.
Впрочем, картина может быть интересна не только киноманам старой закалки и историкам кино: если даже не знать этих аллюзий и тайных ходов, «Камыш» производит сильное впечатление.
Вообще на Берлинале блеснули именно что «старики» — начиная от Вайды и Чжана Имоу и кончая Стивеном Фрирзом, снявшим «Шерри», очаровательную стильную безделицу с обворожительной Мишель Пфайффер в главной роли.
Собственно, Пфайффер и оказалась главной звездой Берлинале: актриса столь же элегантная, сколь остроумная, изящная и умеющая, как никто в Америке, носить платья в стиле модерн.
Фрирз, либерал и демократ, не побоялся поставить «безделицу», наплевав на проблемы терроризма и антиглобализма.
И хотя «Шерри» не обладает язвительностью «Королевы», его предыдущей картины, гораздо более эффектной, в каждом кадре этой «штучки» так и чувствуется огромная культура, ирония, мастерство и опыт большого художника.
59-й Берлинский международный кинофестиваль завершился триумфом малобюджетного кино. Сенсация нынешнего форума: «Золотой медведь» ушел в Латинскую Америку. |
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
