Два первых способа — диалог с миром и самоотверженное служение культуре. Третий — работа на массмедиа. Четвёртый — интерес к другим людям. Ну а пятый и шестой?
Писатели в последнее время не просто умирают, а очень умирают. Харон отвозит на тот берег вместе с авторами полные собрания их сочинений. Когда гости на твоём дне рождения после второй-третьей рюмки забывают про именинника, ты можешь отнестись к этому со снисходительным юмором. Но каково именитому литератору, когда прямо на его поминках, забыв об усопшем, начинают шушукаться о чём-то своём и бренном. И уже на следующий день — ни тебе любви пространства (информационного), ни тем более зова из будущего.
Владимир: — За бессмертие надо биться. После смерти Хлебникова встал вопрос об издании его произведений. И тут неожиданно встрял Маяковский с криком: «Бумагу живым!» Крупный информационный хищник, он знал, что делает.
В итоге в мировом рейтинге известности Владимир Владимирович ныне превосходит своего товарища, и более гениального и более честного. Теперь роль бумажных источников снизилась, и жестокий лозунг Маяковского звучал бы иначе: «Внимание — живым!» Компьютер иногда нам объявляет: «Мало памяти». Так вот и у человечества мало памяти, на всех достойных покойников её не хватает.
Ольга: — На всех… Бессмертие — вещь штучная, обобщать не стоит. Меня поразило, когда один очень известный писатель обронил: «Мне всё равно, что будет после моей смерти с моими книгами». И видно, что не рисуется.
Как? Как такое может быть? Занимаясь писательством, ты входишь в поток литературы, который был, есть и будет. Наверное, он не сомневается, что и без его присмотра наследие выживет.
Владимир: — Раньше все российские писатели исповедовали одну религию, так сказать, горацианство: «Non omnis moriar» («Весь я не умру»). В это свято верили русские поэты от Гаврилы Державина до Бориса Рыжего. «Эрика» берёт четыре копии, / Вот и всё! …А этого достаточно!» — уверенно констатировал Галич в песне под названием «Мы не хуже Горация». И ведь сбывалось. После смерти автора и наступала настоящая жизнь его стихов. Издавать начинали, а главное — читать.
«Теперь никто не хочет хотя бы умереть / Лишь для того, чтоб вышел первый сборник», — засомневался было в 1982 году Юрий Визбор, обращаясь с посланием к умершему легендарному автору самой успешной в последнее столетие стихотворной книги под названием «Нерв».
Но опасения были напрасны. Уйдя через два года из жизни, сам Визбор и первый сборник получил, и преданных читателей. Работал системный механизм бессмертия. А теперь этого механизма просто нет.
Ольга: — Механизма нет, а бессмертие есть. Почему-то нас с тобой потянуло на пятнадцатый участок кладбища Сан-Микеле к серой стеле с надписью «Иосиф Бродский» по-русски и по-английски, с датами жизни на одной стороне и латинской цитатой «Со смертью не всё кончается» — на другой.
И как подтверждение этого неконца — металлический почтовый ящичек на горизонтальной мраморной плите и тонкий сиреневый фломастер, который так и тянет взять в руки. Дух Бродского жил в несоревновательном мире, пусть он сам и был человеком отнюдь не витающим в облаках, понимающим, что почём.
А недавно в том же месте похоронили Петра Вайля. Он своё достойное бессмертие заслужил самоотверженностью: от эгоцентрической остроумной эссеистики пошёл в сторону служения культуре — написал хронику трудов и дней Бродского, создал литературные портреты городов мира, собрал «стихи про меня», написанные разными поэтами…
Вот и сформулировались два первых способа заслужить бессмертие — философский диалог с миром и самоотверженное служение культуре.
Владимир: — Но, конечно, эффективнее третий способ — агрессивный штурм олимпа. На том свете тоже имеются свои олигархи, которые ещё при жизни по фиктивным ваучерам скупили большую часть бессмертия. Информационные хищники сбиваются в стаи.
Классический пример — Мэрилин Монро, неиссякающая известность которой на шесть-семь порядков выше реального таланта и вклада в искусство. Взяв бабушкину фамилию, совершенно затёрла Джеймса Монро — пятого президента США (пушкинских времён).
Свалилась на дамочку фантастическая известность, и вокруг стали роиться другие кандидаты в бессмертные: супруг Артур Миллер (прямо скажем, не Шекспир, но не забыт), друг JFK — хороший парень, спору нет, но не благодаря ли интрижке со звездой стал он известен массам больше, чем его коллеги Вашингтон и Линкольн? И Уорхол её увековечил, и даже в русскую поэзию въехала она с неадекватной кличкой «баба слабая». В общем, какая-то мафия бессмертных…
Ольга: — Слишком это всё громкие знаменитости… Сверхчасто упоминаемые имена бессмертны не в моей душе. Они важны для людей фанатического склада, для зомби, на которых работает массмедиа.
Имя Довлатова не склоняется каждый день, но мне кажется, что он чувствует, как его читают именно такие люди, какими он интересовался при жизни.
Он был не кичливым человеком, не «звездил». Как остроумно сказал Валерий Попов: «Это он после смерти так зазнался». А теперь Попов сам написал книгу о Довлатове в серии «ЖЗЛ», не пожалел другу бессмертия.
Так что четвёртый способ обретения надёжного бессмертия — при жизни интересоваться другими людьми больше, чем собой, и воплотить творческое любопытство в живых текстах.
Владимир: — А вот пятый, прямо противоположный способ — утверждать собственное «я» игрово, театрально, чуть ли не в духе Козьмы Пруткова («Я поэт, поэт даровитый!»).
Великий манипулятор Дмитрий Александрович Пригов недавно удостоился академического «кирпича» — сборника статей «Неканонический классик».
Ну, литератор-то он вполне канонический: нет ничего более окаменелого и монотонного, чем концептуалистский канон. Все эти «милицанеры» — однообразная и несмешная книжнятина.
В чисто версификационном отношении Пригов, конечно, не рядом с Пушкиным и Пастернаком, он и Поженяну в честном поединке проиграет, в общем — талант где-то на уровне Передреева. Но вот сила жеста: незадолго до ухода из жизни артист-художник собрался забраться в шкаф и быть вознесённым на двадцать четвёртый этаж высотного здания МГУ.
И это осталось в информационной памяти культуры, в нашей памяти в том числе. Вот Межирова после его кончины я ещё не перечитывал — всё недосуг, а бессмертного Пригова читаю.
Помнишь, у него про Пушкина: «Во всех деревнях, уголках ничтожных / Я бюсты везде бы поставил его, / А вот бы стихи я его уничтожил — / Ведь облик они принижают его».
Ольга: — Так это он про себя.
Владимир: — Точно. Стихи действительно принижают его облик. Так что не «душа в заветной лире», а информационное бессмертие, несмотря на написанные автором тексты. Вот в какой ситуации мы оказались.
Ольга: — К тому же добротные, живые книги после ухода их авторов почему-то выпадают из журналистского обихода. В прессе в основном — оперативные рецензии, сравнения и сопоставления редки. Вот, скажем, Анатолий Азольский.
При жизни о нём писали много. И сегодня продолжают жить разработанные им модели приключенческого повествования (скажем, у Ильи Бояшова), добродушно-ироничной эротики (к этому сейчас близок Игорь Сахновский).
Но: «внимание — живым!», а причитающийся предшественникам процент бессмертия не выплачивается.
Владимир: — То же и с лавровыми венками. Лишь для Солженицынской премии траурная рамка вокруг имени не помеха (Константин Воробьёв, например, получил награду через четверть века после смерти).
Остальные премии — только живым. Случается, выдвигают человека и только тогда узнают, что он умер. Оповещение о смерти — забота теперь частная.
Не сбылась мечта Геннадия Айги, которого при жизни выдвигали на Нобеля. И по всем отечественным уставам: коль умер — не видать тебе ни «Буккера», ни «Поэта», ни «Большой книги». А главное — информационных поводов не будет вспомнить имя и тексты.
Ольга: — А у меня такие поводы есть в душе. В память о дружбе с Катаевым пишу вступительную статью к его книге. В память о Каверине мы с тобой то и дело что-то публикуем, говорим о нём на конференциях, по телевидению.
Каверин, Солженицын, Владимир Богомолов — для меня и романные прототипы, и исследуемые авторы. А меня всё поучают: не пиши о реальных людях, чуть ли не судом грозят… Неосознанно перекрывают ручеёк бессмертия описываемых лиц, прославленных и не очень.
Владимир: — Будем в меру своих сил опекать бессмертие тех, кто помог нам найти свою тропинку в литературе. Вот и выкристаллизовался шестой способ литературной жизни после физической смерти — оставить своих «агентов влияния». Множество такого рода частных инициатив — реальная альтернатива духу забвения и равнодушия.
Ольга: — Так что бессмертие не отменяется.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Шведская музыка.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c. - Смысл Нобеля.
Литература on-line. Нобелевский лауреат Томас Транстрёмер и его русские интерпретаторы. В полемике с Ильей Кутиком. - В конце концептуализма.
Антиномии-8. Не дожидаясь пинка, или Нужен ли нам второй Сорокин? - С этим делом как с сексом.
Прозаики Владимир Лорченков и Александр Силаев о «молодой» литературе и писательском призвании в современных условиях. - Цеховики, наденьте ордена.
Как быть с глаголом «вставлять»? - Но здесь забавно. Здесь так забавно (4).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - А мы в чулане, с дырой в кармане (3).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - У вас есть гиппопотам? (2).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Эй, вы, как живётся там? (1).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Винтики и шпунтики.
«Литература online». Интернет против корпоративного элитизма. Шенгели об Америке и Европе. Подборка Александра Носкова в «Знамени».
