Проект журналиста Михаила Калужского и режиссёра Георга Жено — очень важный для нашей театральной и общественной реальности. Документальный спектакль сделан в жанре «театра текста», где основное действующее лицо — сам текст, диалоги еврейского психолога с детьми нацистов.
Принципиально никаких событий, никакой избыточной режиссуры, никаких «ролей». Мы видим не актёров, разыгрывающих роли, — мы видим людей на сцене.
Минимальное интонирование, неактёрские, экономные, сдержанные реакции — каждому из говорящих надо осторожничать, скрывать свои чувства, не выговориться до конца. Интервьюеру нужно сохранить баланс между искренней беседой и приговором, опрашиваемым — сохранить дистанцию.
Весь спектакль идёт, в сущности, в одной мизансцене: ведущий (Михаил Калужский) сидит к зрителю лицом, респонденты (их двое — из 60 диалогов выбрана только пара) — к нам спиной.
Мы не видим лиц артистов, мы видим их изображения на видеоэкране. Зритель концентрируется на тексте, и текст становится главным событием этого культурного явления.
Мы становимся свидетелями того, как на сеансе психоанализа самый текст выявляет неуверенность и скрытность говорящего, как буквы, порядок слов, умолчания подводят, разоблачают и тот и другой лагерь.
Наш театр мало о чём говорит со своей публикой. Тем, освоенных театром, ничтожно мало, мы ходим внутри сознательно суженного спектра сюжетов, коллизий, для русского театра многое, и слишком многое, — табуированная зона.
Наш театр очень стеснителен и охранителен — многого не допускает на святые трепетные подмостки. Театр — место культуры, культурных кодов, культурного прошлого.
Современность, её болевые точки, сложные вопросы самоидентификации ускользают от взгляда театра, предлагающего нам, как правило, уже готовые, обработанные, известные сюжеты.
Театр — не место общественной дискуссии, а диалог с прошлым, сверка с культурой прошлого. С этой концепцией борется проект Сахаровского центра: он предлагает не воспринять художественный текст как должное, он предлагает поговорить о проблеме.
После такого показа неизбежна дискуссия, на которой говорят не о Германии — о России.
«Груз молчания» — редчайший спектакль о чувстве вины. О культивировании чувства вины, о работе с чувством вины, о связи принятия вины за прошлое с качеством нашего будущего: каким оно будет, свободным или обременённым психозами, — решать сегодня нам, готовым работать с прошлым или предпочитающим превратить прошлое в удобную легенду, в культурные коды.
Груз молчания превращает прошлое в неживую субстанцию, в то, о чём говорить нельзя, в священное писание, где ни убавить ни прибавить.
Психолог Бар-Он анонимно опрашивает детей нацистских преступников о том, что они знали о своих родителях, как они сегодня живут с грузом молчания, как современное знание уживается с радостями детства, с неизбежно светлыми воспоминаниями о начале жизни, о семейных радостях.
Мы слышим два диалога. Герда рассказывает про безмятежное детство в семье одного из самых страшных идеологов и организаторов нацизма Роберта Лея.
Радости ощущения, присутствия отца, самые нежные и тёплые отношения, детский рай. И иллюзии: «Я совершенно беззащитна», «Я не знаю, как работать с прошлым», «Я не выносила, когда об отце говорили плохо».
Чувство вины не артикулировано и не осознано, оно запрятано глубоко внутрь — так, чтобы не ворошить. Включены все системы защиты.
Герда вовсе не отрицает родственные отношения, напротив, она признаётся, что пошла по стопам отца: он занимался, по её мнению, «организацией социальной жизни» (то есть создавал лагеря смерти) и она в сегодняшней Германии так же, по преемственности, подключена к социальным технологиям, характерным для современной «гуманитарной» Европы.
Расспрашивая Герду, Бар-Он ставит вопрос: она не знала, чем занимался отец, или не хотела знать? И уж не в этом ли трагическая вина поколения — не хотеть знать, не хотеть работать со своим прошлым?
Бар-Он тут же разоблачает Герду, вернее она сама разоблачает своё молчание: через несколько дней передаёт Бар-Ону неизвестное политическое завещание отца.
Знание об ужасах фашизма, оказывается, не закрывается милыми детскими воспоминания, а лишь сублимируется. Мучительность переживаний превращается в эмоциональный тупик: хочу говорить и не могу говорить. Политическое завещание Роберта Лея, которое хранила его дочь как символ своего молчания, — покаянное письмо, разочарование в прошлом Германии, но и очарование новыми, открывшимися после нацистского кризиса возможностями.
Лей говорит о том, что антисемитизм стал жутким комплексом, психозом немцев, этот комплекс съел нацию. Но Роберт готов руководить страной снова, его политическая воля теперь — взывать к миру в Европе. Он не просит, а требует евреев простить Германию.
Немецкий режиссёр с российским образованием, осевший в России, Георг Жено рассказывает историю совсем иного рода. Сын вспоминает, как на фоне идеологической проработки молодёжи в гитлерюгенде («Мы были бы ещё хуже, мы бы убивали без сомнения») его отец уже во время войны трагически переживал вину.
В белорусском селе Парафьяново «добрый немец» помогал евреям. В солдате вдруг просыпается не реализовавшийся до войны священник, и мессианство разрастается внутри нацистского контроля, а кончается потерей веры в Бога на фоне ужасов антисемитизма.
И вот в чём проблема: в комментариях, в интонации вопросов, исключительной обходительности, за которой скрывается презрение, Бар-Она (и, соответственно, «актёра» Михаила Калужского, который «говорит» за него) сквозит абсолютно прокурорская интонация, нелёгкая ирония и требовательность, буквально выцарапывание «правильного» ответа, но не диалог.
Как сказал один зритель в процессе дискуссии, мы совершенно не чувствуем разницы между интервью и допросом. Михаил пытается избавиться от этой интонации, а мне кажется (и я настаиваю), что так и нужно.
В этом и заключается загадка нашего отношения к нацизму: чувство морального превосходства, которое рано или поздно приведёт к новым психозам.
В сегодняшней эксплуатации темы нацизма зарождается ещё одна ступень вины, обвинений, которые порождают закомплексованность и рано или поздно вырвутся наружу.
Так и было в промежутке между двумя мировыми войнами в Германии. Именно чувство собственной неполноценности, нищеты и униженности, культивируемое в германском народе странами-победителями с их требованиями, аннексиями и контрибуциями, породило в немцах опасную ксенофобию: именно комплекс неполноценности породил феномен массового психоза нацизма.
Униженная нация начинает унижать, чтобы избавиться от униженности и подавленного духа. Мученик непременно перерождается в мучителя — этот парадокс очень точно вывел Фридрих Ницще.
И чувство морального превосходства, которое так или иначе испытывает автор книги (исподволь), порождает ещё больший груз молчания.
Это вообще эстетическая, этическая проблема документального театра, жанра verbatim — в прекрасном спектакле «Угольный бассейн» кемеровского театра «Ложа» именно это меня отталкивало от действительно очень приличной работы: чувство лёгкой насмешки, которую испытывает интеллигенция перед лицом угольщиков с их наивной жизненной философией, ценностями, ритуалами.
В технологии документального театра чувство морального превосходства — очень опасная вещь. Это как наблюдать в микроскоп за жизнью молекул и удивляться всякий раз, что они, маленькие и ничтожные, живут несмотря ни на что, совершенно не ощущая своей ущербности и величия наблюдающего за ними!
Но здесь, в «Грузе молчания», это показанное, разыгранное чувство абсолютно оправданно. Оно ставит проблему глубже. Но и осознаёт, что проблема — в этом чувстве морального превосходства.
Как избавиться от него и в то же время ощущать вину коллективную? Как чувствуют свою вину, в обмен никого не обвиняя? Как искать виноватых, отсчитывая от себя, как научиться употреблять слово «мы», включая своё «я» в это «мы», а не исключая?
Россия сегодня балансирует на грани ренессанса сталинизма, советского строя — прошлое, очернённое правдолюбием перестройки и 1990-х, сегодня сознательно обеляется и легендаризируется.
История высветляется, даруя сказку о старых добрых временах, в которых если и были перегибы, то ужасно милые, «не со зла же». Сегодняшняя власть не может справиться с осознанием отторгаемого прошлого, она начинает его, напротив, присваивать себе, создавая непрерывность идеи государственности в России.
Мы видим воочию, как путинско-медведевская Россия присваивает себе победу над гитлеризмом, завоевания социализма, сталинскую волю, сталинский патриотизм и чувства цельности.
Вновь Россия, шедшая по пути покаяния за XX век перед самой собой и другими народами, начинает захлёбываться от самодовольства и патриотического куража.
Хочется решить окончательно: чувство вины освобождает или закабаляет? По мне, так жгучий стыд за самого себя только и предоставляет возможности к самосовершенствованию. Чувство недовольства собой и чувство правды, твёрдое знание объективной реальности, критический взгляд на себя даёт шанс на выздоровление.
Иллюзия совершенства, презумпция самодовольства между тем тянет нас на дно. «Что было, то прошло» — с точки зрения отдельного человека вполне житейский, удобный принцип.
Можно ли руководствоваться им, делая историю, исторический выбор? Может ли для государственной власти такой забывчивый принцип быть основополагающим?
Общество, не признающееся даже самому себе в исторической вине, идёт дальше, не перепахав, не познав свою историю. В дальнейшем оно с неизбежностью наткнётся на психоз нереализованной вины.
В этом смысле дух немецкой нации, признавшей вину целиком и полностью, жив и процветает. Германия вышла из послевоенного кризиса, Россия, часто кажется, нет.
На экскурсии в бывшем лагере Аушвиц-Биркенау показывают трёхэтажный дом за пределами зоны. Это частный дом Рудольфа Гёсса, кровожадного коменданта Освенцима, который был повешен заключёнными у ворот главного крематория.
В доме жили его многочисленные дети, которые не могли не видеть из окна «предприятие отца»: серые стены, решётки, колючую проволоку, фонари с ядовитым светом, вышки с пулемётчиками, печные трубы.
Как это отразилось на них и отразилось ли — вопрос личный. Он становится общественным, усиливается в тот момент, когда узнаёшь, что в том же доме, доме палача, живут обычные поляки, которые этот дом законным образом приобрели.
Вот здесь бы развернуться действию фильма Аменобара «Другие»: тени детей убийцы встречаются с детьми живых родителей, решительно позабывших о трагедии. Иначе как можно, ежеминутно помня о ней, жить в таком доме?
На «Грузе молчания» вспоминаешь про спектакль Кшиштофа Варликовского «(А)поллония», который только теперь добрался до Москвы и её взволновал.
В том числе тем же — требованием всенародного покаяния, требованием культивирования всеобщего чувства вины за прошлое. Ставя спектакль на тему человеческих жертв — от Античности через христианство к современности, — Варликовский утверждает, что во внерелигиозном, атеистическом обществе вина оказывается единственной вещью, которая нас отличает от зверя.
Чувство вины, совестливость и есть Бог, потерянный Европой. Трагическая вина современного человека — стремление к душевному комфорту. Привыкшие к престижу и налаженному быту, мы не хотим знать плохого.
Прибегая к опыту писателя Джона Максвелла Кутзее, Варликовский цитирует экологический, «зелёный» роман «Элизабет Костелло» — мы не хотим знать, на каких зверях и как тестируют современную парфюмерию и не изготовлены ли наши парики и мыла из человеческой биомассы, как это было в Польше во время Второй мировой войны, что всех устраивало.
Вина не в том, чтобы не знать, вина в том, чего ты знать не хочешь, не желаешь.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- «Холокост – это обойный клей».
Абсолютная незамутнённость сознания. - Для самостоятельного изучения.
Еще раз об истоках неприятия современного искусства. Они в недостаточной образованности. - Публика не дура.
Эффект пылесоса: новые театральные пространства вытягивают публику из традиционных и стационарных. Чем? - Театр 2010 года.
Утраченные иллюзии. Вместо итогов года. - Пауль Целан, невозможность переправы.
23 ноября поэту и переводчику Паулю Целану исполнилось бы 90 лет. - Гольдони в гостях у Островского.
В Малом театре удался международный проект — спектакль «Влюблённые» поставил итальянец Стефано де Лука. - После жары и смога.
Театральный блог Павла Руднева: август. - Россия, нищая Россия!
Как привлечь счастье. - Одна абсолютно счастливая деревня.
Иностранцы в театре наносят второй удар по нашей национальной гордости. - Вымирание.
Состояние театра достигло критической точки.
