В ночь с 9-го на 10-е октября 1919-го года вступивший в непосредственное командование Северо-Западной армией белый генерал Н.Н. Юденич принял окончательное решение о наступлении непосредственно на Петроград. Прорвав красный фронт у Ямбурга и взяв Лугу, Гатчину и Царское Село, «северо-западники» вышли к пригородам Петрограда — овладели Пулковскими высотами, ворвались в предместья Лигово, завязали бои у Ижорского завода. Когда красным удалось нарастить количественное соотношение сил с 2:1 на 4:1, в целях сохранения людского ресурса, а говоря по-простому, человеческих жизней, 3 ноября 1919 года генерал Юденич отдал приказ об отступлении.
Петров никогда не был в Питере: в детстве собирался взять его с собой однажды ехавший туда по служебным делам отец, — тогда еще назывался Санкт-Петербургом, — но заболел ангиной. И сейчас не довелось.
5-я пехотная дивизия Северо-Западной армии — или, как они продолжали себя именовать, «ливенцы», — единственная выполнила приказ командующего генерала Юденича: за шесть дней боев вышла на линию Царского Села, с ходу заняв Красное Село, и двинулась на Стрельну и Лигово, чтобы преодолеть еще несколько километров до столичной Нарвской заставы. Но пришлось отступить — остальные не подтянулись.
Хотя наступали растянутым флангом: 1-я эстонская дивизия, что, опираясь на решение эстонских властей, обещал генералу Юденичу Главнокомандующий Эстонской армии генерал Лайдонер, должная наступать по левому краю, все не прибывала, но в конце концов появилась — генерал Лайдонер проигнорировал окончательное решение своего правительства не посылать эстонские части на русский фронт, — и наступала вдоль побережья. Тогда «ливенцы» смогли сомкнуться.
Позже взяли Красное Село еще раз и захватили Сергиево со станцией и Горелово.
Темно-серые тяжелые небеса раздвинулись — Господь дал увидеть под последними лучами осеннего солнца горящий золотом купол Святого Исаакия.
Так говорили. Но Петров не верил рассказам.
Не потому, что верил увиденному только своими глазами, и не потому, что на войне чудес не бывает, но потому, что о сверкании купола говорили те, кто брал Гатчину, а не те, кто воевал на высотах Пулкова.
И если все-таки действительно Бог показал им злащенный купол Исаакиевского собора, то на прощание.
Сам Петров сразу понял, когда увидел.
— Вам нужно внимательно посмотреть четыре последних абзаца! — остановила меня редактор. — Там нарушена логика, а потому не понятно: если Петров увидел сам, то почему не верил другим? и мог ли он видеть — насколько знаю, Красное Село еще дальше от Пулкова, чем Гатчина? а если говорите о чуде, то скажите об этом прямо: да, было чудо — знамение о грядущем поражении.
— Я не разбираюсь в этих вопросах, — призналась честно, имея в виду чудеса. — Только знаю, что сам Петров купол видел — между Красным Селом и Питером было — а, может, до сих пор остается — одно место, с которого виден купол Исаакиевского собора... Не прямо на дороге, а около километра в бок... Естественно, говорю о дороге, которая была в те времена...
Петров увидел случайно — оглянувшись в сторону, — потому что рота шла в наступление, и все смотрели, конечно, вперед, — но вслух говорить об этом не стал, чтобы не сочли за сумасшедшего.
Насколько знаю, между Пулковом и Гатчиной таких мест нет, хотя могу ошибаться. Потому лишь повторяю рассказанное Петровым.
— Хорошо, посмотрю еще раз! — сказала редактор и переключилась на другую тему.
Армия, сражавшаяся за восстановление всем народом избранного Учредительного Собрания, которое разогнали вооружившиеся самозванцы и проходимцы, и за будущее России — за ее Конституцию, которое оно должно было принять, — почти дойдя до столицы, отступала, и, прикрывая отход, бился выдвинувшийся дальше других 18-й Рижский полк – первые стали последними, — а с ним вольноопределяющийся Петров, который так и не стал офицером, хотя мог бы сдать экзамен, и остался одним из рядовых Северо-Западной Армии.
Боевые действия потеряли для него смысл: уже никогда не отомстит за свою испорченную жизнь, за смерть мамы и сестры от рук дезертиров, наученных большевицкими агитаторами, за подначенных ими добрых крестьян, в пьяном угаре ставших убийцами, за разрушенный мир, в котором не оставили места ему, Петрову, отняв все, что имел — дом, любящих родственников, надежды на будущее.
Теперь хотят забрать последнее - право решать свою судьбу.
Нет, он не бежал от боев – по-прежнему воевал: стрелял, стараясь прицелиться поточнее; когда нужно, падал на быстро промерзшую землю или скрывался за голые кусты; таскал ящики с патронами для себя и воевавших рядом. Только делал все механически – не задумываясь и не раздумывая.
Так было со многими — со стороны, одинаково, — но в глубине по-другому: отбивая атаки «красных», чтоб защитить хотя бы пядь родной земли от угрозы большевизма, они «ура» не кричали — работали с крепко сжатыми зубами.
В те дни в последний раз на родной земле ему приснилась мама. Она подоткнула сдвинутое одеяло. Положив ладонь ему на лоб и, наверно, ощутив высокую температуру, покачала головой и накрыла сверху еще одним одеялом. Так было с ним пятилетним при тяжелой ангине, и, конечно, сам не запомнил – находился в жаре, — но что-то в голове запомнило и воспроизвело во сне.
Проснувшись, решил, что заболел, но оказался совершенно здоров после ночевки в холодном сарае, — дом заполнили уходившие с ними беженцы.
Конечно, Бог взял его мамочку к Себе.
Очнулся однажды, когда рядом шальная пуля смертельно ранила Гаврилова, который по возрасту в отцы не годился, а в старшие братья – точно: по опыту был старшой – воевал на японской, но больше — по доброте, опекая Петрова. Узнав кинувшегося к нему, прошептал:
— Передай…
Напомнил о данном обещании – передать жене о его гибели.
Обещал еще в начале года, в январе, между Венденом и Валком.
Тогда они ходили по «красным» тылам и собирали разрозненные части отступившего Псковского корпуса, которые отстали и не успели уйти ни на север в Эстляндию, ни на запад в Курляндию, а люди полковника Калпака из Латышского Отряда их пристраивали по домам крестьян, в основном латышей. Чтобы не замерзли и не умерли с голоду.
Столкнулись на одном из хуторов, когда незнакомый человек — очевидно, гость хозяина — вдруг попросил Дыдорова зачислить его в отряд. Узнал командира, хотя тот был в простой одежде, и обратился к нему, а не к кому-то другому.
Наверно, крестьянское лицо капитана показалось чем-то знакомым.
То был Гаврилов, крестьянин из-под Изборска, который в Псковский корпус не вступал – не призывной, а свое появление в Лифляндии объяснил просто:
— Если у соседа беда, нужно идти помогать…
Пришел с двоюродным братом, тоже Гавриловым.
Так и остались, а потом вместе с ними ушли в Курляндию.
Брат погиб в мае на подступах к Риге. Там и похоронили – прямо на берегу Курляндской Аа.
О смерти его жене позже рассказал остававшийся в живых Гаврилов.
А поручик русской армии барон Розен, как ни уговаривал его авантюрист Бермондт перейти к нему, остался Ливенцем и погиб в июльском наступлении. Похоронен в Нарве — на правом берегу Наровы рядом с Ивановой крепостью. Как положено русскому воину.
Времени хоронить Гаврилова не было: земля была ледяной, а большевики кидали свежее подкрепление и продолжали давить, привлекая все большие силы, которые шли и шли вперед, не ощущая потерь.
Словно пол-России пригнали, чтобы добить северозападников! Даже не говорящих по-русски башкирцев.
Петров не знал, что за спинами надвигавшихся красных полков по всему периметру стояли другие, и, если фланг немного мешкался или по тактической необходимости должен был чуть отступить, то сзади стреляли.
Шагая машинально какое-то время рядом с подводой, на которой лежал Гаврилов, Петров вдруг подумал: когда наступали, гибли в основном молодые, сейчас — при отступлении — потери в большинстве среди «стариков», — но мысль не зацепилась, а прошла по касательной, не оставив следа. Даже царапины.
Если б случилось наоборот, то, возможно, появился бы повод для страха — и тех и других в живых оставалось все меньше, — но случилось так, как случилось, и страха у Петрова не было. Ни усталости, ни злости, ни ненависти, ни сожаления — ничего у него не было. Кроме понимания — его война проиграна.
Тело Гаврилова везли до Ямбурга и там смогли похоронить на городском кладбище – было время: красные сделали передышку. Очевидно, устали.
Или устали заградполки.
Просто не успели подвезти необходимый — в представлении большевиков — для победы chair `a canons.
Пушечное мясо по-совдеповски.
В Ямбурге Петрова увидел недавно произведенный в полковники командир их Ливенской дивизии Дыдоров и приказал отправить его сопровождать обоз с семьями, которые двигались одновременно с воевавшим полком и не хотели уходить вперед, оставив мужей и братьев.
Командир полка Еремеев возражал: каждый стрелок на счету, — но приказ командира не мог не выполнить.
Конечно, тогда Петров не знал, что 18-й Рижский останется прикрывать отступление армии до конца. Во всяком случае из рядовых — из тех, кого лично знал, — в оставшейся ему земной жизни он встретит лишь одного человека.
Так стал охранять беженцев – женщин, стариков и детей. Помогал вытягивать телеги с поклажей из ям на разбитой дороге, перетаскивал чужие вещи, переносил на руках уставших ребятишек. У самого вещей немного: мешок на спине и на плече винтовка – вот и весь его скарб. Что еще нужно солдату?!
Дыдоров и на это раз оказался прав: без разговоров и всяких слов Петров смог убедить обоз ехать вперед быстрее.
Наверно, юный возраст помог. Точнее – возможность его утраты.
Как напоминание женам, переживающим за мужей, о собственных детях.
— Почему у вас Дыдоров отправляет именно Петрова сопровождать беженцев? – спросила редактор, не скрыв неприязнь. – Совершенно не мотивировано! Потому что по-прежнему все называете, а не объясняете! И читателя раздражает! Ну, хотя бы скажите, что Петров был плохим бойцом и без него могли обойтись!
Петров был хорошим воином, и в этом Дыдоров смог убедиться за годы боев:
в марте 18-го в Риге, когда в преддверии заключения с российскими большевиками Брест-Литовского мира германское командование стало выводить свои войска из города и перемещать их ближе к линии фронта, добровольно патрулировали городские районы, чтобы не было грабежей и убийств;
с апреля по июнь, когда рижская полиция была малочисленна и слаба, по просьбе местных властей обеспечивали порядок в городе и потом добровольно продолжили;
в конце декабря, когда как Русско-Сводная Рота в составе Рижского Отряда Охраны Балтийского края отбивали в районе Хинценберга наступление на Ригу армии нарушивших Брестский мирный договор большевиков;
в последние декабрьские дни, когда сопротивление значительно превосходящим силам противника оказалось безрезультатным, по приказу командира капитана Дыдорова основная часть роты направилась на юг, чтобы примкнуть к части Латышского отряда под командованием лейтенанта Баллода, начавшей движение на юго-запад для защиты Митавы, а небольшая отступила к Риге;
2-го января 19-го, когда под неудержимым накатом «красных» падение Риги стало неизбежным, в числе десятка человек, выбранных капитаном Дыдоровым, включая его самого, Петров отправился на север от города, чтобы обойти наступающего противника и оказаться у него в тылу;
в январе и первой половине февраля, когда партизанили и вместе с частью Латышского отряда под командованием полковника Калпака создавали партизанские отряды из местных;
во второй половине февраля, когда через «красные» тылы пробирались на запад для наступления на восток в составе объединенных сил;
в начале марта, когда, после взятия Гольдингена соединившись с другим русским отрядом — Либавской добровольческой группой, командиром которой был князь Ливен, — и став частью единого под командованием князя, — как их назвали, «Ливенцы», — освободили Митаву, одновременно превратившись в большую похоронную команду: хоронили многочисленных расстрелянных большевиками горожан, которые, едва прикрытые землей, заполняли дворы и сады вокруг губернской тюрьмы;
в последующие дни, когда отразили новое наступление большевиков на город и двумя небольшими ротами привели в паническое бегство весь 15-й Латышский советский полк;
16 мая, когда, наступая на Ригу, вместе с латышскими ротами заняли Кальнецемское предмостное укрепление и удержали при сильных повторных атаках «красных»;
22 мая, когда в составе группировки из Балтийского ландесвера под командованием майора Флетчера, Латышского отряда под командованием полковника Баллода, возглавившего его после гибели полковника Калпака, и Русского отряда под командованием ротмистра князя Ливена спасли Ригу от голода и большевистских расстрелов;
на следующий день, когда во главе с капитаном Дыдоровым ротой в 35 штыков — людей не хватало — брали Магнусгольмский форт, и сдался весь гарнизон — больше полутысячи;
в последующие дни, когда держали оборону севернее линии Роденпойс-Хинценберг, а потом преследовали большевиков до реки Лифляндской Аа, — тогда отряд понес самые большие потери за все время боев, а князь Ливен был тяжело ранен;
в первой половине июня, когда в районе Вендена предотвратили столкновение Балтийского ландесвера с наступавшими с севера эстонскими войсками, став между ними заслоном;
в первой половине июля, когда через два дня после прибытия в Нарву отразили прорвавшуюся и обходящую с фланга колонну «красных» в районе Сабска.
Об осеннем наступлении уже говорила.
Дыдоров твердо знал: у них люди были готовы на все, лишь бы бить большевиков.
За свои слова он отвечает.
— Ну, хоть как-то объясните! — настаивала редактор. — Скажите, например, что Петров был самым молодым по возрасту и Дыдоров его пожалел...
— Не могу: в полку были солдаты моложе Петрова.
— Тем более не понятно!
Хорошо, объясню по-простому: полковник Дыдоров отправил Петрова сопровождать беженцев, потому что увидел в его глазах смерть, а всем известно: у кого она есть — обязательно скоро погибнет.
— Что значит «в глазах смерть»?! — спросила всё знающая дама. — Объясните — читателю не понятно! Почему у него не возникает вопроса и он не требует объяснить выражение «тоска в глазах», но обязательно – «в глазах смерть»?!
— Потому что первое для него самого привычно, а что по второму — считайте: устар. Устарелое выражение. Утраченное.
— Нет мысли? — решила помочь.
— Мысль есть — глубинная... На этом свете мне больше нечего делать. Выписана огромными буквами. Для тех, кто умеет читать...
Полковник Дыдоров увидел — кто прошел через многие смерти своих, узнают ее сразу. Прежде всего, конечно, чужую.
— И еще... Пожалуйста... Для своей же пользы... Поменяйте персонажам фамилии — сплошная банальность: Петров, Гаврилов... Разнообразьте!
Стараюсь. Потому что настоящая фамилия человека, названного мной Гавриловым, Иванов. С ударением на второй слог.
Через несколько километров после Ямбурга их остановил эстонский пост. Хотя до границы, установившейся в результате летнего наступления, оставался добрый десяток.
Вдоль колонны быстро перемещался рядовой из матросов Марков и на ходу крикнул Петрову:
— Кузихин приказал в голову! Сдавать оружие!
Что по-русски означало: мичман Кузихин, двигавшийся во главе полкового обоза, приказал вольноопределяющемуся Петрову и другим охранявшим оставить свои посты и срочно прибыть в начало колонны. А вот с оружием — не понятно!
В Северо-Западной армии флота не было, но моряки были и воевали на земле: артиллеристы – в артиллерии, механики обслуживали немногочисленную у «северозападников» технику, плавсостав – в основном в пехоте.
Мичман Кузихин после контузии говорил с трудом – только начало слова – и не мог четко отдавать команды, но продолжал воевать, а потому служил помощником команданта полкового обоза капитана Карасева.
Уставшие, как и люди, лошади со сбитыми копытами тащили запас провианта и много всего, что прилагается к воюющему полку, но намного меньше, чем нужно, материальной части и много больше людей, чем положено.
Быстрым шагом Петров двинулся в голову – при начале движения его догонят.
Рядом с мичманом стояли эстонский офицер и четверо вооруженных солдат.
— Перепи… ном…, – сказал ему Кузихин. – сдай ору…!
Перепиши номер и сдай оружие!
— Чем же мне воевать?! – недоуменно спросил у него Петров.
— Сдай ору…! — повторил Кузихин.
— Приказ Главнокомандующего генерала Лайдонера! – объяснил Петрову молодой офицер немного старше его, хорошо говоривший по-русски – наверно, учился в России или в русской гимназии. – При вступлении на территорию Эстонии принять у вас оружие…
— А чем же мне защищать?! палкой?!
— С вашим Главнокомандующим согласовано: пересекая нашу границу, вы сдаете оружие.
Петров не хотел отдавать винтовку – еще пригодится!
— До вашей границы несколько километров, — возразил он. – Это наша территория — русская!
— Иди, иди! – мягко сказал ему со спины быстро подошедший капитан Карасев. – Сам оформлю!
— Я же за нее расписался! Как я могу отдать?!
Начальник взглянул на него красными от постоянного недосыпания глазами с темными как намазанными сажей кругами и, как ребенка, попросил:
— Пожалуйста, отдай мне винтовку – за нами скопилось очень много народу!
Следующий пост находился через несколько километров. Шестеро вооруженных рослых эстонцев. Уже без формы, с повязками на рукавах. И если бы не шапки со смешными ушами с эстонской кокардой на лбу, то можно было принять за бандитов.
Часть их осталась сторожить в начале, чтобы не ушли, а трое в сопровождении капитана Карасева двигались вдоль шеренги.
По-русски говорили плохо, а если возникал вопрос, указывали рукой на содержимое повозки или протыкали штыком мешок, чтобы посмотреть, что в нем. Обнаружив съестное, дюжий эстонский пограничник сдергивал мешок на землю.
Второй винтовкой обеспечивал порядок — охранял двоих.
Еще один смотрел на женщин и тыкал пальцем в то, что увидел: маленькие сережки, обручальные кольца — и собирал в мешок.
Когда подошел к Петрову, очевидно, заметив что-то блеснувшее за воротом гимнастерки — мамину золотую цепочку с крестиком, — то протянул руку к его шее, и Петров машинально оттолкнул от горла, но в тот же момент почувствовал удар кулаком под дых, и согнулся вдвое. Следующий удар пришелся на спину чуть ниже шеи.
Маленький Карасев бросился вперед, чтобы разнять, но его откинули в сторону, как ватную куклу, — трое били одного, а потом — по выстрелу в воздух — на подмогу им подскочили еще трое передних.
От ужаса закричали женщины. От страха заплакали дети. Людским голосом загудел обоз.
Куда потом наносили удары, Петров не помнил, потому что уже все равно — боль была в каждой клетке тела, а внутри — единственное желание: поскорей бы все кончилось!
Господи, забери отсюда! Господи, что Ты медлишь?! Господи, помоги!
Сквозь снежный туман на мгновение увидел, как где-то далеко размахивает руками, словно подавая морские сигналы, мичман Кузихин, но не видел, как оба — Кузихин и Марков, с трудом пробираясь через препятствия, старались бежать на помощь ему.
Последнее, что, теряя сознание, увидел Петров, были удивленно-испуганные глаза эстонского солдата.
Потому что из-за снеговой завесы, перекрывая дорогу, прямой шеренгой двигался строй офицеров, и, освобождая им путь, на обочину спешно отгонялись повозки с армейским имуществом, быстро свозились санки с беженецкой поклажей и тележки с бедным крестьянским скарбом, перетаскивались мешки с остатками добра.
Они шли парадным шагом под бой одним им слышного барабана, выпрямив руки по швам и старательно вытягивая носки разбитых сапог.
Только дистанция между ними была меньше, чем положено по уставу.
От этого марша побежали вчерашние крестьяне, бросив Петрова.
— Кто это были? Ангелы?! — спросила я Петра.
— Нет, — ответил он, — раненные офицеры, следовавшие в обозе, которые кинулись на помощь, услышав нечеловеческий крик. Потому что, когда подошли ближе к тому месту, где лежал полумертвый Петров, и давление по краям шеренги ослабло, те, кто находились в середине, начали медленно оседать на снег и больше не могли подняться. Для них атака была последней.
— Случайно не тот ли Петров, солдат армии Юденича, который потом эмигрировал в Австралию? — не слыша нашего разговора, поинтересовался консультант.
Не знаю. Знаю только, что Петров находится в госпитале, и в нем жива одна душа, а тело напоминает кусок мяса, отбитый исправным мясником.
Таким его увидел во сне владыка Евсевий.
— Навсегда запомните и зафиксируйте в своем сознании! ... — почти так и почти кричал из телевизора высокооплаченный консультант для народа. — Эстонцы в прямом смысле стреляли в спины нашим солдатам!
— Это правда?! — спросила персонаж по имени «дочь», нажав на кнопку дистанционного пульта, чтобы прекратился крик и скрылся народный трибун.
— Не знаю... У меня нет подтверждений...
Документально известно, что эстонские части без боя сдали Псков и Лугу и отступили.
Документально известно, что в конце наступления армия Юденича была взята почти в кольцо и для отхода оставался коридор в районе Нарвы.
Документально известно, что Северо-Западная армия отчаянно билась на этом участке и, подпертая сзади рекой Наровой, не могла отступать. К тому же тогда это была эстонская территория — граница пошла по реке позже.
Документально известно, что, выполняя достигнутое с правительством российских большевиков соглашение, — еще до официального подписания мирного договора — при перемещении через границу бойцов Северо-Западной армии разоружали.
Участник тех событий под Петроградом позже написал в мемуарах: «В Лондоне и Париже никто о них и не вспомнил. То, что еще вчера было «Северо-Западной Армией» Антанты теперь погибало от холода и голода.»
— Значит, все же сохранились документы, и, наверное, там написано, как вели себя эстонцы по отношению к армии Юденича...
Наверно, где-то написано и, возможно, где-то сохранилось... А то, что я процитировала, хвастаясь написал самодовольный вдохновитель и руководитель нашей победы под Петроградом, в тот период уже эмигрант Лев Троцкий.
Основатель коммунистической идеологии знал «силу слова»:
«Нигде, ни в какой стране, ни в какой армии командир полка не может сказать каждому солдату: «Ты обязан умирать, если потребуется, потому что ты сражаешься за интересы твоей семьи, твоих детей, за будущее твоих внуков; это есть война угнетенных и трудящихся за их освобождение». Эти простые слова, с которыми обращаются к сознанию, к сердцу каждого солдата, творят в подлинном смысле чудеса…».
Чтобы заставить его замолчать, у собрата-большевика нашелся ледоруб.
— А, что, действительно никто не вспомнил о Северо-Западной армии?! — спросил сострадальный персонаж.
Известно, что дьявол — отец лжи, а детей у него много.
«Лжем!» — множественное число всех времен до скончания мира, когда уже не будет времен, а будет одно время.
Множественное настоящего времени: вы лжете — они лгут... Прошедшего: вы лгали — они лгали... Единственное число: ты лгал — он лгал...
Лгал, лжет и, пока читают его слова, будет лгать отец советской пропаганды.
Помнили.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Красное и белое.
Задуматься о справедливости со знаком «плюс». - Приговор премьер-министру, или Как в стенах «пресс-клуба» родилось словечко «журналюга» .
Фрагмент книги «Красная дюжина. Крах СССР: они были против». - Артек. В поисках детства.
Репортаж из легендарного пионерлагеря. - Как питерские Москву захватили.
Отрывки из мемуаров Павла Малькова «Записки коменданта Кремля». - Легенда крепости Осовец.
Которая не сохранила главного – имени героя. - Авось проглочу!
К 230-летию со дня рождения Ф. И. Толстого. - Европейцев в России – 13%, оплот евразийства – москвичи.
Исследование об отношении россиян к событиям ХХ века, а также их видение того, какой должна быть Россия. - Хорошо забытое старое.
Мифология вместо сознания. - Погребение истории.
В Тверской области месяцами уничтожали памятники культуры X-XI веков. - Вера Засулич, ФСО и проблема 2018.
Наказывать больше и наказывать быстрее.
