Как правильно прочитать новую повесть Владимира Сорокина «Метель»? Да как хочешь, так и читай. Всё равно, что ты из неё вычитаешь.
«Метель» Владимира Сорокина, только вышедшая в «АСТ», оказывается самым что ни на есть текстом этого года, успевшего превысить все допустимые нормы выпавших осадков.
Снег эту зиму сыпался и ложился на землю парадоксом в духе Оскара Уайльда: мир, постоянно говорящий о глобальном потеплении, оказался занесённым зимой по самые брови. Как в феллиниевском «Амаркорде», пути-дороги здесь заросли сугробами в полный рост, не пройти и не проехать.
Ну да, совсем как в новой повести Сорокина, где 42-летний доктор Платон Ильич Гарин пытается прорваться сквозь заносы в отдалённое Долгое к больным, поражённым чёрной эпидемией, занесённой из Боливии.
Везёт его на пятидесяти малых лошадках улыбающийся хлебовоз Перхуша; везёт, да всё не довезёт никак: то сани поломаются, то вьюга в ночи застанет. А то и мёртвый большой на дороге встретится, вот никак Платону Ильичу свой профессиональный долг не исполнить. Хромая у него судьба.
После многочисленных мытарств на пустых дорогах и в полях, у витаминдеров и на мельнице, управляемой карликом, Платон Ильич и Перхуша замерзают, заплутав.
Если бы не сторожевые китайцы, откопавшие закоченевшее тело дохтура в снегу, Гарин погиб бы, как хлебовоз…
Сорокин не зря настаивает на том, что «Метель», написанная одним куском без деления на главы, это повесть. По-весть. Или же по-вествование, жанр, отличающийся от романа тем, что в финале можно не сводить концы с концами, но просто писать так, как пишется, пока творческий импульс не иссякнет…
Хотя «просто писать» не получается. Просто читать ― тоже. Сорокин сам виноват в том, что читатель автоматически начинает искать у него подтексты.
Ну а если предположить, что на этот раз Сорокин не особенно-то и разгонялся, а взял да и снял малобюджетное кино типа «Простой истории» Дэвида Линча?
Малобюджетное в том смысле, что никаких особенных спецэффектов путешествие Гарина в Долгое не требует. Ну, едут и едут сани сквозь зиму…
Разве что одна массовая эффектная сцена (наркотический трип Платона Ильича, в котором его сжигают на средневековой площади) может ввести в расход. Да компьютерное уменьшение степных лошадок, которые, если верить Сорокину, размером не больше спаниеля…
Всё прочее — вертеп витаминдеров, замёрзшее тело большого да снеговик в два, если не три, человеческих роста, могут вполне уложиться в смету артхаусной малобюджетки.
Ибо главные приключения и сдвиги реальности «Метели» происходят не в сюжете, но в языке. Здесь, во-первых, действует деревенский говорок, живо напоминающий олбанский жаргон интернет-отморозков («щас», «чаво», «дохтур», «нешто», «завчера на поште», «мятель»), рифмующий старозаветные времена с нынешними.
Во-вторых, на смещение смысловых акцентов тут работает выделение курсивом важных, базовых для текста слов. Они образуют иной, дополнительный уровень текста (текстовой реальности), на которые «Метель» словно бы ставит знаки копирайта.
Выделенные на письме витаминдеры, а также большие и малые, выпадающие в (дис)курсивный осадок, позволяют не тратиться на многословные описания, но заставляют принимать всё здесь происходящее как данность, единую и более уже неделимую.
Можно подумать, что «Метель» — третья после «Опричника» и «Сахарного Кремля» книга, показывающая альтернативный путь развития отчизны в духе «назад в будущее».
Сорокину не привыкать к буквализации метафор: у него в «Норме» и гармонь одинокая бродит, и парню руки отпиливают за то, что они у него золотые.
Оттого поначалу и кажется, что в «Метели» рассказывается зашифрованная история России, где не было советского периода: герои её молятся на портрет отца-императора, истово православны и окружены милой отеческой патриархальностью, которую Сорокин всячески поддерживает с помощью стилизации классического нарратива.
В «Метель» Сорокин въезжает на чеховской «Степи», а потом, мимо «Повестей Белкина», где-то на середине пути, появляются огромные бабочки, и дорога поворачивает в сторону Набокова.
А конкретнее ― к «истории страсти», рассказанной в «Аде», Зембла которой, с её непрерывающимся существованием дворянских усадеб, оказывается альтернативой большевистской России.
Но нет, упоминание «сталинского периода» мимоходом снимает такую трактовку, тут же уступая место другой: де, дорога без пути должна символизировать непрерывный исторический путь по бездорожью государства российского. Где было всё, что было, а теперь вот и не стало, не осталось ничего, кроме пурги.
А, может быть, «Метель» нужно прочитать как историю отечественной интеллигенции, что обладает вакциной против чёрной эпидемии беспамятства, старается исполнить долг, да, видно, нельзя никак?
Или же, учитывая огромные залежи в тексте цитат и архетипических мотивов как нынешнюю ситуацию с литературой, более уже не выживающей в этом заброшенном, зомбированном социуме?
А вдруг, если допустить, что Сорокин, несмотря на разницу в возрасте, идентифицирует себя с главным героем, можно сказать, что это он, он сам замерзает ночью в лесу, пытаясь согреться о карликовых лошадок; коченея рядом с остывающим телом своего «народа»…
Как ни крути, простого чтения не получается. Не выходит. Трактовки множатся, и каждая из них имеет право на существование.
Непроходимая равнина, заваленная снегом с уснувшими на дороге путниками, может обернуться чем угодно. Сорокин настолько навострился строить коммуникативные аттракционы, что читатель невольно дует на воду, автоматом раздраконивая свою воспринимательную машинку на поиск подтекстов.
Дело ещё и в особенностях нынешнего восприятия худлита, давно уже не терпящего ни слова в простоте. Разверзлись небесные информационные хляби и засыпали страну потоками ненужных текстов, заполонивших собой весь ландшафт, до самой линии горизонта.
Любое слово, понятие и даже термин накапливают в себе радиацию смыслов, точно грибы. Языковые единицы обрастают (обросли уже) таким количеством коннотаций, штампов и стереотипов, что чистое восприятие практически невозможно.
Метафора на эмблеме сидит и аллегорией погоняет. Вот отчего традиционные литературные тропы для современного читателя возникают как бы сами по себе, из воздуха, из ничего.
Кажется, что на наших глазах меняется сама природа символического, между делом убивая традиционное символическое искусство: ведь дополнительная метафоризация оборачивается жестом избыточным и вряд ли нужным. Маслом масленым.
Теперь достаточно рассказывать историю одним куском, не особенно тратясь на переносы значений; ведь читательское восприятие само расцветит её во все цвета и оттенки радуги.
Так возникает ещё одна трактовка «Метели» как филологической метарефлексии, размышляющей об особенностях современного восприятия: де, традиционные тропы из учебника «Введение в литературоведение» стали непроходимыми, забились, подобно сосудам или же тем самым лесным дорогам, на которых застрял Платон Ильич…
Хотя, разумеется, дело не в литературе, точнее, не только в ней: современный человек, пребывающий в состоянии перманентной информационной травмы, информационного ожирения, оказывается заложником многозначности и многозначительности нынешнего языка.
Заложникам первичной моделирующей системы, не говоря о всех других системах, искусственных и вторичных, разбегающихся всё дальше друг от друга как те самые означаемые да означающие, кто в лес, кто по дрова, уж и не сойтись никогда.
Язык более не описывает мир, он двоится и троится, размывается и буксует. Не переставая валиться на человека со всех сторон, подобно снегу, язык заметает следы реальности, окончательно отрезая его (тебя, меня) от «правды жизни».
Все только и делают, что гонят пургу да производят белый шум. В блоковском стихотворении, поставленном эпиграфом к «Метели» («Покойник спать ложится На белую постель. В окне легко кружится Спокойная метель…») поэт задаётся вопросом: куда же летит этот снег, куда? Ну и сам отвечает:
Прошли, прошли года,
Прости, бессмертный дух,
Мятежный взор и слух!
Настало никогда.
Настало время тотального неразличения прямых и переносных значений, различия взяли да стёрлись. И этого уже не остановить, можно лишь попытаться зафиксировать плавные изгибы бесконечной заснеженной степи, переливающейся в лунной ночи биллионами снежинок.
Так и должно было произойти перед концом света, который привиделся в снежном угаре 2010-го самому мизантропическому из наших писателей.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Аркадий Ипполитов: «Символическое содержание? Я его создаю…».
- Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»? - Успокойте меня!
Книга К. Юханнисон «История меланхолии», переведённая со шведского и изданная «НЛО» - идеальный новогодний подарок для людей с богатым воображением. - Сплошная видимость.
Роман Виктора Пелевина «S.N.U.F.F.» или Сниф, снаф, снуре... - Анна Бердичевская: «Боюсь одного - согрешить против жизни…».
Книга о Грузии. Габриадзе. Ахмадулина. Юзефович и другие. - Пусто и густо.
Вышли и представлены публике два фотографических альбома Вивиан дель Рио. - Тиражом 100 экземпляров.
Литература on-line. Дмитрий Дейч в беседе с Александром Чанцевым: Критика гибридных форм. - Можно не быть богом.
«Литература online». Писатели Елена Чижова («Терракотовая старуха») и Всеволод Бенигсен («ВИТЧ») попрощались с цивилизацией интеллигентов. - Дина Яфаcова: «История об аде, который есть дело рук человеческих».
Вот уже вторая документальная книга писательницы из Узбекистана порождает в Дании бурную дискуссию. - Александра Филоненко: «Главное в музыке Баха — вертикальность мышления».
Третий композиторский диалог о Бахе.
