Если мы не одни во Вселенной, то к этому вполне можно будет привыкнуть. А вот то, что наша Вселенная не одна, — это осознать, согласитесь, уже труднее. А если их не одна, десять в десятой степени в десятой степени в седьмой степени? Значение этого числа мы не поймём вообще никогда в силу ограниченности нашего мозга. Значит ли это, что кэрролловское число — бесполезный результат? Не думаю: космологи показывают, что предел видимого определяется способностью наблюдателя, а не ограничением существующих миров. И это уже повод для оптимизма. Особенно если взглянуть на мир глазами наблюдателя.
Однажды профессор социологии объяснял мне, что такое «мéтис». Это местное, уникальное знание какой-нибудь группы людей — сотрудников одной фирмы, жителей одной деревни, специалистов одной профессии. Метис — это вид знания, которое, в отличие от логоса и техно, трудно обобщить. В пример социолог привёл «историю успеха» британских колонистов в горных районах Танзании. Колонисты долго не могли заставить туземцев перейти на более прогрессивную систему земледелия и начать пахать землю. Туземцы упорно отказывались обрабатывать почву плугом, а сажали семена в лунки.
Наконец под жёстким принуждением местные жители засеяли семена так, как требовали колонисты. За что последние получили ордена от Её Величества. А в Танзании наступил сезон дождей. За несколько недель в горах смыло весь урожай. Мутные потоки унесли всё зерно по аккуратно вспаханным бороздам. И туземцы начали умирать от голода. «Так вот, — заключил мой собеседник, — ничего нельзя трогать там, где не понят метис. Наименьшее наказание за это — орден».
Мой мéтис — это мой учёный. В курилке института он ругает академию. Но только внутри неё, ибо твёрдо знает: те, кто снаружи, ещё хуже.
Мой учёный боится реформ, как крестьянин, которого пытаются загнать в колхоз: «Не надо мне вашего хорошего, оставьте мне моё плохое».
Мой учёный не любит журналистов за то, что они способны перепутать астрофизику с астрологией. А на вопрос «Простите, а чем же ваша космология от астрофизики отличается?» он мрачно отвечает: «Нас, космологов, не интересуют такие мелкие объекты, как звёзды и галактики».
Я никогда не спорю с ним и не спрашиваю, знает ли он, в чём отличие семиотики от семантики. Во-первых, он знает. Во-вторых, спорить с ним бесполезно. Он упрям как осёл. Он и вправду пытается понять, почему Вселенная начала расширяться с ускорением. По этой же самой причине он не видит смысла тратить время на то, чтобы разобраться, отчего сломался миксер.
Мой учёный объехал весь тропический мир, изучая креветок. Но, сидя на Таити, пьяный, он плачет о том, что жизнь прошла зря, креветки были ошибкой и душа его сейчас в Амазонии. Вот где он точно стал бы настоящим энтомологом, потому что там живёт жужелица, которая не даёт ему покоя и даже снится раз в год.
Мой учёный может молчать две недели, пока не поймёт, как исправить ошибку в статье. А когда разберётся, пошлёт соавтору латиницей одну фразу: «То, что мы с тобою принимали за оргазм, оказалось астмой». В приложении будут две странички формул.
Мой учёный на недоумение будущей невесты «Я же здесь редко бываю, как ты меня нашёл? Ты что, как дурак целый месяц на морозе торчал?» деловито возражает: «Не месяц, а неделю, и не как дурак, а как умный. Я просто посчитал, какова вероятность твоего появления в эти дни. Оказалось, высокая». И когда его избранница изумляется: «Неужели это можно вычислить?» — подтверждает: «Можно». А потом подмигивает и добавляет: «Особенно если учесть, что ближайший праздник, с которым нельзя не поздравить твою одинокую тётю, — это 8 Марта, а это значит, что в первую мартовскую неделю ты, как прилежная Красная Шапочка, возьмёшь свою корзиночку…» В этот момент он чувствует, как восторженный взгляд собеседницы превращает его из нескладного второкурсника в матёрого волчищу.
Мой учёный отдаст последнюю рубашку, но ни за что не наденет галстук. Первый костюм он покупает к первой премии, уступая мольбам жены и требованиям протокола.
Его жена не смеётся, если утром он ударит её чайной ложкой по голове, а потом долго и нежно целует яйцо всмятку.
Мой учёный во время знакомства с женихом дочери невзначай спрашивает: «А вы, простите, что заканчивали?» И, получив в ответ: «Отделение политологии», понимающе кивает, пытаясь скрыть неловкость.
Услышав на учёном совете о нанотехнологиях, он разводит руками и громко восклицает, как полоумный Журден: «Ну надо же, а я и подозревал, что всю жизнь говорю прозой!»
Когда из телевизора долетают слова «инновации» и «эффективность», мой учёный застывает у экрана с любопытством этнографа, наблюдающего за шаманом. Он пытается уловить в этих заклинаниях оттенки смысла и одновременно подсчитывает вероятность смерти больного, над которым свершаются камлания.
Мой учёный называет великого по имени, а аспиранта — по отчеству.
Мой учёный нетерпим к сыну и не прощает ему ошибок. Но он страстно мечтает подольше понимать, о чём говорят ученики.
Мой учёный зарывает в землю зёрна знаний подальше от колонистов. Чтобы всё-таки взошли. И затем, словно герой своей любимой песни, сидит на холме, спокойно глядя вдаль. В этот момент я больше всего боюсь наступления сезона дождей.
