Я сравниваю двух редкостных поэтесс ХХ века и не устаю удивляться их «избирательному сродству».
В последние недели много думаю об Эльзе Ласкер-Шюлер (1869—1945), перечитываю стихи, разгадываю рисунки, вглядываюсь в фотоснимки маленькой, узкоплечей, короткостриженой брюнетки с неизменно горящим взором.
«Я родилась в Фивах Египетских, пусть и явилась в мир в Эльберфельде на Рейне. До одиннадцати лет я ходила в школу, провела пять лет на Востоке и с тех пор влачу растительное существование».
Таков полный текст автобиографии, предложенной уже пятидесятилетней дважды разведённой женщиной, матерью взрослого сына, которому вскоре предстояло умереть (едва ли не все, кто был ей по-настоящему дорог, рано умирали, гибли или кончали с собой), для включения в знаменитую итоговую антологию поэзии немецкого экспрессионизма «Сумерки человечества», выпущенную в 1920 году Куртом Пинтусом.
В 1990 году я выпустил под тем же названием несколько пересоставленную антологию лирики немецких экспрессионистов в собственном переводе. Тираж в 50 000 экземпляров разошёлся за несколько дней и бесследно сгинул в позднеперестроечном небытии.
Тот, кому всё же попадётся на глаза эта книга, не без удивления обнаружит, что принцип моноперевода в ней всё же нарушен: и Готфрид Бенн, и Георг Тракль, и Георг Гейм, и Берт Брехт, и все остальные переведены мною и только мною.
А вот единственная на всю антологию поэтесса, и это как раз Эльза Ласкер-Шюлер, — моим тогдашним коллегой, а ныне известным деятелем музыкальной культуры Алексеем Париным.
Такое в поэтическом переводе не принято: авторские книги чужими переводами не разбавляют. Разве что в приложении к основному корпусу (и такой раздел в моей книге был тоже). Но я пошёл на нарушение традиции по далеко не банальным творческим обстоятельствам.
Разумеется, антология поэзии экспрессионизма без стихов Эльзы Ласкер-Шюлер была немыслима. В ограниченном объёме их включили даже в «идейно выдержанные» сборники на языке оригинала, выпущенные в ГДР и у нас в издательстве «Радуга». Но перевести Эльзу Ласкер-Шюлер (и напечатать в собственном переводе) я, сделав несколько проб, счёл неэтичным.
Дело в том, что в моём переводе (да и в оригинале, естественно, но в переводе это становилось особенно ясно) её стихи во всём их разнообразии становились удивительно похожи на столь же многоликую Елену Шварц!
Рваный ритм; всякий раз неожиданная — то запредельно банальная, то парадоксально новаторская — рифмовка; густая сюрреалистическая образность.
Интимно, эротически интимно переживаемые религиозные мотивы (юдаика + католицизм).
Прихотливые восточные мотивы.
Неустанная карнавализация бытия и небытия.
Собственное явление миру (автопрезентация) под множеством масок.
Наконец, поразительная серьёзность и глубина как бы заведомо игрового поэтического высказывания…
Причём сходны у двух поэтесс — русской и немецкой — не только ингредиенты, но и доли, в которых эти ингредиенты соотносятся друг с другом! С неизбежной поправкой на время и внешние обстоятельства — на грани двойничества!
Книгу я готовил за несколько лет до выхода, в середине 1980-х. Елену Шварц у нас ещё не печатали, кроме трёх стихотворений в альманахе «Круг».
Парин о ней, похоже, разве что слышал: есть, мол, такая в Питере; единственная, кого сравнивают с Иосифом Бродским…
Вот я и попросил его перевести Эльзу Ласкер-Шюлер втёмную и включил эти переводы в свою книгу.
Что ж удивительного в том, что после недавней кончины Елены Андреевны Шварц я вновь и вновь мысленно обращаюсь к жизни и творчеству великой немецкой поэтессы еврейского происхождения, пусть и не генеалогическое, но генетическое родство, чуть ли не двойничество обеих мне кажется несомненным.
То самое «избирательное сродство», о котором написал повесть Гёте.
Елена Андреевна знала немецкий, но вряд ли читала экспрессионистов в оригинале; во всяком случае в ранней юности, когда она сложилась как поэт.
Поэтому о каком бы то ни было влиянии (и тем более подражании) говорить нельзя, только о совпадении, а вернее, о целом множестве жизненных и жизнетворческих совпадений.
Что ж, тем знаменательнее сами совпадения.
Эльза Ласкер-Шюлер по праву считается одной из двух величайших поэтесс Германии. В XIX веке была Аннета Дросте, а в XX — Эльза Ласкер-Шюлер.
Мир смутно наслышан о нобелевской лауреатке Нелли Закс, вывезенной в Швецию и тем спасённой от неизбежной смерти в газовой камере. Ну, и о гордой австрийке Ингеборг Бахман (подруге Макса Фриша и героине многих его произведений), уснувшей однажды с непогашенной сигаретой и сгоревшей заживо.
Другие имена — Ильзы Айхингер, Марии-Луизы Кашниц, Сары Кирш — не говорят международному читателю практически ничего.
Ну а где-то к 1960 году (и окончательно к 1980-му) Запад — за полвека до нас — окончательно позабыл о поэзии, превратив её в ролевую игру для одних и в достояние доцента для других.
Эльза Ласкер-Шюлер как раз достояние доцента и в ареале немецкого языка, и отдельно в Израиле.
Последнее — в том числе и по жизненным обстоятельствам: в Палестину она часто ездила в 1930-е годы, в Палестине её застала война, в Палестине она и умерла от воспаления лёгких в семидесятипятилетнем возрасте.
Мы не часто задумываемся над тем, что отечественная бинарная оппозиция — Ахматова или Цветаева — является в истории мировой литературы уникальной.
Причём не только и не столько даже само творчество бесспорно великого поэта Цветаевой и неоднозначно великого поэта Ахматовой, сколько альтернативная жизненная позиция, породившая бесчисленное множество подражаний.
«Машинисток я знал десятки, а возможно, их были сотни» (Евгений Евтушенко).
Любой, кто так или иначе причастен к литературе, наверняка сталкивался с десятками мини-Ахматовых и мини-Цветаевых; строго говоря, на мини-Ахматовых и мини-Цветаевых вся наша женская поэзия и распадается.
А поэтесс, пусть и обладающих определёнными признаками величия, однако не вписывающихся ни в один из альтернативных шаблонов жизненного поведения — будь это хоть Зинаида Гиппиус, хоть Елена Гуро, — мы как-то не воспринимаем или как минимум воспринимаем не так, как должно.
— Ты, С., мать, а ты, Н., блядь, и никогда не путайте амплуа! — сказал однажды Георгий Товстоногов двум примам своего театра.
Вот и в женской поэзии у нас всего два амплуа: мини-Ахматова и мини-Цветаева. Хотя сами поэтессы, подобно товстоноговским актрисам в подразумеваемом эпизоде, эти роли то и дело путают.
И Елена Шварц, и её предшественница Эльза Ласкер-Шюлер осознанно выбрали для себя третий путь, примеряя то условно ахматовскую, то условно цветаевскую маску попеременно (хотя бывало, и одновременно).
Последовательно и прихотливо театрализуя и творчество, и бытие, и (объективно чуть ли не спартанский) быт, самозабвенно сливаясь со своими лирическими героями и героинями — с принцем Юсуфом и с монахиней Лавинией (если ограничиться одним двойным примером), ощущая себя то пифиями, то менадами, то вновь пифиями, и всё это по-цветаевски (и по-мандельштамовски) на разрыв аорты и вместе с тем не без ахматовского взгляда в сдвоенное волшебное зеркало в глаза очарованного собеседника, очарованного странника, очарованного незнакомца…
Эльза Шюлер родилась в семье крупных еврейских буржуа, в семье набожных иудеев, в которой исподволь зрела тяга к католицизму. Её любимый брат умер в 21 год накануне уже назначенного крещения, и эта смерть, наряду со смертью матери, стала для Эльзы её личным изгнанием из рая.
Выйдя замуж уже чуть ли не старой девой за столь же респектабельного соплеменника и единоверца доктора Ласкера (брата великого шахматиста Эмануэля Ласкера), она сразу же начала вести вызывающе богемный образ жизни.
И брак вскоре рухнул, хотя в 1899 году тридцатилетняя Эльза успела родить доктору Ласкеру сына. Для сравнения: второй чемпион мира по шахматам прожил со своей фрау Мартой более полувека.
Её вторым мужем стал, сказали бы сегодня, поэтический куратор (а также искусствовед и композитор) Герварт Вальден, и это не литературный псевдоним, а имя и фамилия, которые поэтесса заставила взять своего избранника девятью годами младше её самой Георга Левина. Сам же он трепетно именовал её «фрау доктор». Именно Вальден издавал ключевой для немецкого экспрессионизма журнал «Штурм».
(Просто в порядке жизненной рифмы отмечу, что второй муж Елены Шварц был соиздателем лишь наполовину не состоявшегося «Штурма» отечественного соцарта и постмодернизма — «Вестника новой литературы».)
В начале ХХ века Эльза Ласкер-Шюлер примкнула к экспрессионистам (все они были двадцатью примерно годами моложе её) как равная, хотя формально и фактически вполне могла претендовать на статус предтечи.
Но её манила роль не столько мэтра, сколько метрессы.
Всех своих новых друзей она, «вечно влюблённая» (это самоаттестация), тут же переименовывала: Готфрида Бенна — в Варвара Гизельгера, Георга Тракля — в Золотого Рыцаря, Франца Верфеля — в Принца Пражского и так далее. Всем — и прежде всего Варвару Гизельгеру и Сенна Хою, он же Саша, Князь Московский (Иоганн Гольцман) — посвятила высокие образцы любовной лирики.
Столь же особое положение занял в её жизни Петер Хилле (архипоэт, архибуян, архижрец и архибражник), на смерть которого в 1904 году поэтесса откликнулась «Книгой Петера Хилле».
Дружила она также с прозаиками и прежде всего поэтами Эрнстом Толлером, Эрихом Мюзамом, братьями Гельмутом и Виландом Херцфельде, Альбертом Эренштейном, Паулем Цехом, Рихардом Демелем, Теодором Дойблером, с художниками Францем Марком, Георгом Гроссом и Оскаром Кокошкой, со знаменитым публицистом (по преимуществу) Карлом Краусом.
Первый же поэтический сборник Эльзы Ласкер-Шюлер «Стикс» (1902) принёс ей славу, которую последующие книги и публикации на страницах «Штурма» только упрочили, а эксцентрическое и эпатажное поведение «принца Юсуфа» окрасило в несколько скандальные тона, а потом и просто в скандальные тона.
Масла в огонь подлили «Письма в Норвегию» — более чем откровенные очерки богемных нравов в берлинской литературной среде. Распался свободный брак с Вальденом.
Наконец началась, а потом и закончилась Первая мировая война, в пламени которой, наряду со многим прочим, сгорела и поэзия немецкого экспрессионизма.
Кое-кто из поэтов пал на фронте.
Георг Гейм утонул, катаясь на коньках на льду пруда (что предсказано в одном из его стихотворений).
Георг Тракль покончил с собой (или умер от передоза).
Готфрид Бенн — теневой (на тот момент) лидер экспрессионистов — от ненависти к торгашескому рационализму на время проникся фашизоидными настроениями и поначалу приветствовал приход Гитлера к власти.
Поздние экспрессионисты — Берт Брехт и Иоганнес Р.Бехер — перешли на протомарксистские позиции.
Поэзия и вообще-то отошла на второй, если не на третий план, а на авансцену вышли так называемые кабаретисты во главе с Эрихом Кестнером (название литературного направления, которого они придерживались, — Neue Sachlichkeit — можно, правда, не без натяжки, перевести как «новый реализм»).
Эльза Ласкер-Шюлер, уже пятидесятилетняя, попала в ситуацию, описанную строчкой БГ «Рок-н-ролл мёртв, а я ещё нет».
(И точно таким же ходячим анахронизмом стала, самое позднее, начиная с 2000 года, Елена Шварц. Литературные премии, которыми были удостоены и та, и другая, подобное положение не столько затушёвывали, сколько, наоборот, выпячивали.)
Предтеча и королева экспрессионизма Эльза Ласкер-Шюлер оставалась верна ему уже практически в одиночестве.
Её буквально с первых шагов на поэтическом поприще зрелое творчество не шло в ногу со временем и даже не росло, как дерево, в вышину, но только раскидывало ветки и веточки вширь, то сплетая, то расплетая их, как женские косы.
И здесь опять-таки прямая аналогия с Еленой Шварц. К счастью или к несчастью, аналогия всё же не полная.
Вслед за смертью единственного сына поэтессы умерла и её сестра, и Эльза, отчасти поневоле, отчасти по личному выбору, взяла на себя заботу об осиротевших племянницах.
Сама она теперь бедствовала; бралась за любую работу; была благодарна за подёнку, которую регулярно подбрасывал ей Карл Краус.
Пару раз съездила в Палестину, где её приветствовали еврейские колонисты, но не как поэта, разумеется, а как соплеменницу, признанную в Германии знаменитостью, пусть и знаменитостью одиозной.
В 1933 году, через несколько дней после переворота, типичную старую жидовку, да ещё нелепо разряженную, ударили на улице куском арматуры.
Экспрессионизм был объявлен дегенеративным искусством. Даже на Готфрида Бенна был наложен запрет — он не имел права не только печататься, но и писать. Ну а добрая половина экспрессионистов (как и сама Ласкер-Шюлер) была и вовсе еврейского происхождения.
Поэтесса эмигрировала в Швейцарию, о «любви» которой к еврейским эмигрантам из нацистской Германии уже упомянутый в этой колонке Макс Фриш позднее напишет аллегорическую пьесу «Андорра».
Начало войны застало Эльзу Ласкер-Шюлер в Палестине и заставило её застрять там, как выяснилось, навсегда.
Впрочем, для неё это был не худший выход — здесь её всё же хоть как-то чтили. Здесь — и только здесь — она оставалась знаменитостью.
Здесь, в Палестине, написала она свою последнюю книгу стихотворений, названную точно так же, как ключевое стихотворение этого сборника, — «Мой голубой рояль».
Голубой рояль как последнее прости-прощай художникам из группы «Голубой мост», тому же Францу Марку. Но и помимо этого…
Величайшие немецкие поэты всех времён — Гёте и Рильке. Величайший немецкий поэт ХХ века — Готфрид Бенн. А вот величайшее немецкое стихотворение ХХ века — это или «Фуга смерти» Пауля Целана, или «Мой голубой рояль» Эльзы Ласкер-Шюлер. Одно из двух.
В шахматной публицистике (вспомним Эмануэля Ласкера) есть такой жанр «О шахматах без шахмат». Так — без шахматной нотации и диаграмм — пишут для широкой публики, ничего не смыслящей в древней игре; пишут, объясняя и расколдовывая не передвижения фигур и пешек, но сам дух борьбы.
Эта статья по аналогии написана в жанре «о поэзии без поэзии».
В основном по причине, названной выше, я не хочу сравнивать оригинальные стихи с переводными (в том числе и абстрагируясь от качества перевода) и не могу в заданном формате сравнивать русские стихи с немецкими.
Я сравниваю двух редкостных поэтесс ХХ века; сравниваю их прежде всего для самого себя и не устаю удивляться этому «избирательному сродству».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В редакцию пришло письмо….
Феномен Марии Малиновской, или «скандал на празднике поэзии в ЦДЛ». - Ахматова. Изгнание.
Как было оглашено постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». - Mortuus est anno Domini*.
Анна Ахматова. Воспоминания и случаи. - Последний германец Италии.
1 марта 1932 года окончилась жизнь Дино Кампаны – одна из ярких и загадочных поэтических судеб ХХ века. - От любви не умирают?
Сто лет назад родилась Антония Поцци, «может быть, единственная подлинная женщина-поэт, которую видела Италия в ХХ веке» (Э. Монтале). - Русский Данте.
11 февраля родился поэт Юрий Поликарпович Кузнецов. - Шведская музыка.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c. - Зимние хокку.
Греет, как шампанское, Искристое хокку В новогодний вечер. . - Практикующий Стихотворец.
В издательстве «Русский Гулливер» вышел сборник Аркадия Штыпеля «ВОТ СЛОВА». - Сберегший душу свою потеряет её….
От Вийона до Лимонова, или обойдёмся без политики.
