Нет, я вовсе не хочу, чтобы все они посходили с ума: страна и без того трудная. Я хочу, чтобы они осознали меру своей некомпетентности, а где-то и своего ничтожества. Чтобы они хотя бы слегка, хотя бы изредка начали работать над собою.
Два тульских приятеля беседовали о кино, а я подслушивал. Выясняли, что обозначает муравьиная куча в «Рублёве». Справедливо сошлись на том, что не обозначает ничего: монах лечит муравьями больные ноги, и только.
Так вот, в нормальном западном кино никаких муравьиных куч как не было, так и нет. Кучи только у здешних подражателей, чтобы прятать под ними смысловые зияния. А западное кино плотное, экономное, между соседними смыслами никакого зазора.
Весной телевизор обрушил на меня массированную рекламу кинокартины «Хлоя». Рекламный акцент делался на том, что, задумав протестировать супруга на предмет верности, женщина средних лет трахается в результате с молоденькой-хорошенькой проституткой, первоначально для этого самого тестирования нанятой.
Проститутка как женский тип мне исключительно понравилась, и я утвердился во мнении, что хорошие деньги способны принести гораздо больше интеллектуальных и чувственных радостей, нежели так называемая «честно выстраданная любовь» в комплекте с «душевностью».
«Как славно много зарабатывать и как удобно всё то, что внезапно понравилось, самым брутальным образом покупать!» — облизывался я, в очередной раз натыкаясь на телевизионную рекламу «Хлои». Одномерное лесбийское кино смотреть, естественно, не собирался.
Внезапно прочитал в «Часкоре» интервью с Атомом Эгояном, канадским режиссером армянского происхождения, который как раз и оказался постановщиком коммерческой американской картины.
«Какая всё-таки мразота!» — скрежетал я потом зубами в адрес глянцевой публики из телевизора, выделившей в картине выдающегося человека и публично просмаковавшей лесбийскую тему, которая не имеет там решающего значения.
Снятая по чужому сценарию «Хлоя» и умна, и художественна, и, главное, доигрывает мотивы ранних картин этого без малого гениального «армяно-канадского декадента», как заклеймил Эгояна известный тульский интеллектуал Касаткин.
В своих авторских лентах декадент неизменно работал с категорией «воображаемое сытого среднего класса», добившись в процессе исследования этого феномена поразительных результатов. В раннем фильме «The Adjuster», беспардонно переименованном у нас в «Страхового агента», был предъявлен своего рода Ангел комфорта, человек, который восстанавливает материальный уровень и душевное спокойствие статусных погорельцев.
(«Приспосабливатель», «Регулировщик», «Сборщик»? Попутно в голову пришло воспоминание о гораздо менее сложной, но тоже, поверьте, нетривиальной картине «Кабельщик» с Джимом Кэрри. Запад, заметьте, делает картины исключительно о разного рода работе.)
Не без труда нашел «The Adjuster», пересмотрел, умилился: какая же это тонкая, хотя одновременно грубая, какая зубодробительно-беспощадная работа!
Ангела комфорта играет, понятно, актёр из плоти и крови, однако двусмысленность образа для более-менее внимательного зрителя очевидна. Ангел по имени Ноа, похоже, и не спит, и не кушает, и не трахается с женою, зато каждую ночь выезжает на очередной пожар, где берёт под опеку временно лишившихся материальных благ обитателей потребительского рая. Утешая, он легко вступает в интимный контакт и с молодыми женщинами, и с женщинами очень пожилыми, и с гомосексуалистами — со всеми, кто нуждается в опеке или заботе. Потребовалось бы — отдался бы попугаю.
С одной стороны, тут Ангел обеспечивает близость с комфортом во всех смыслах и по всем фронтам, как и предписано Небесами. С другой, страховой эксперт Ноа прилежно выполняет свою работу, как и предписано трудовым кодексом.
Вот эта двуплановость образа — важнейший элемент поэтики. Такое западоиды и любят, и умеют. Это вам не кучи накладывать, имитируя при этом сакральность с потусторонностью.
В финале, кстати, выясняется, что теперешняя жена Ангела — из погорельцев прежнего времени. Утешал, утешал, да и остался на несколько лет, заменив ей погибшего в пламени мужа.
Жена работает цензором и тоже, получается, заботится о душевном комфорте обывателя. Её родная сестра, иммигрантка, приехавшая в Канаду из маленькой и тёмной страны, не знает языка, знает мир только по тем будто бы запрещённым порнороликам, которые тайком поставляет ей родственница.
Запрещенные материалы не пугают, превращаются в элемент дизайна. Зато смертельно пугает маргинальный незнакомец, внезапно возникающий на террасе за стеклом и тискающий свой возбуждённый член то ли в расчете на реакцию сестрицы, то ли под впечатлением от порнухи, которая да, действительно стала дизайном для среднего класса, но «заботливо» скрывается от тех, кто рангом пониже, и потому этих вот нижестоящих маргиналов всё ещё возбуждает.
Господи, а сколько же в этой картине всяческого другого! Час сорок — трудного смысла, и ни одной дежурной секунды, ни одной муравьиной кучи для паузы, для комфорта. Одновременно кино, философское эссе и попытка нескучной социологии.
«Хлоя», как выясняется из титров, сделана по мотивам давней картины некоей Анн Фонтейн «Натали». Одна насмотренная девочка пояснила мне, что в «Натали» лесбийская тема превалирует, что преподнесена тема со страстью и что её, девочку, первоисточник впечатляет поэтому гораздо больше, нежели «Хлоя».
Что и требовалось доказать: Эгоян не тупой коммерческий ремесленник, Эгоян вывернулся и сделал нечто осмысленное — из дерьма. Девочке же советую развиваться.
«Хлоя» предъявляет семью из трёх человек: Лайам Нисон играет университетского профессора, Джулианна Мур — гинеколога, неизвестный мне ласковый паренёк — их сына-студента. Типовой средний класс, которым в основном и заселён теперешний классический Запад и с которого наивно пытаются снять кальку россиянские мечтатели. Вот только что наши горе-мечтатели про это про всё понимают?
Эгояну известно, что главная жизненная функция упомянутого слоя — воспроизводство фантазмов. В «Регулировщике», чтобы не сказать «Приспосабливателе», есть сытая семейная парочка, которая всю свою жизнь превратила в многоактный спектакль. То он изображает вонючего бомжа, грязной рукой которого она принудительно ласкает свою промежность на глазах ровно такой же пресыщенной канадской общественности прямо в вагоне метрополитена.
То они вместе имитируют кинематографический процесс, арендуя за большие деньги и дом Ноа, и немую сестрицу его жены в комплекте с ребёночком: разыгрывается духоподъёмное шоу мещанского образца «Счастливый семейный праздник».
Есть ведь такая версия: кино и технически, и художественно оформилось ровно в тот момент, когда появились зачатки социального слоя, заказывающего фантазмы в качестве базовой жизненной ценности, в качестве хлеба насущного.
Аутентичная Хлоя — трогательная деревенская девушка, пастушка, персонаж Лонга, невеста Дафниса, спроектированная еще до Лонга в буколиках Феокрита. Исследователи задавались вопросом: кем были Феокрит из плоти и крови и укоренённый в его текстах наблюдатель — сельскими жителями или горожанами?
Вот каков ответ советского исследователя: «Облик такого поэта скорее гармонирует с блестящей и поверхностной городской культурой эллинизма. Именно горожанин, выезжающий временно на лоно природы, высоко ценит и даже смакует её прелести — правда, только те, которые не нарушают его удобств».
Парадоксальность хода в картине Эгояна очевидна: буколическая Хлоя отличалась невинностью, Хлоя из фильма — опытная проститутка, умеющая удовлетворить любого. В сущности, Хлоя из «Хлои» — инкарнация заветного эгояновского персонажа, Ангела комфорта!
Имя Хлоя означает «свежая зелень» или «молодые побеги». Неслучайно в соответствии с теми отчетами, которые Хлоя предоставляет заказчице, проститутке удалось соблазнить супруга Джулианны Мур именно в зелёной-презелёной оранжерее.
Потом-то нам дают понять, что Хлоя про удачное соблазнение выдумала, но перед финальными титрами предъявляют тотальную зелень: Хлоя, таким образом, не погибла, но растворилась в воздухе общества потребления, проросла новыми побегами. Жуй — не хочу.
Проститутки из плоти и крови словно и не было. Да потому, что проститутка Хлоя — это фантазм взыскующего комфорта постиндустриального западного горожанина. Картина Эгояна — внутренний монолог героини Джулианны Мур, которая, погрязнув в сытости с рутиной и фактически превратившись в живой труп, ищет чего-то нетривиального, например, лесбийских отношений, хотя это непринципиально.
Однако добропорядочность прежде всего, неприемлемые желания вытесняются, и тогда вся коллизия с вероятной неверностью мужа и проверкой его на вшивость есть хитроумная бессознательная уловка дамы-гинеколога, стремящейся подменить неприемлемое — приемлемым, нелегальное — легальным.
В более сложно устроенной авторской работе Эгояна «The Adjuster» ту же самую функцию «улаживания», «регулировки желаний» выполнял многофункциональный Ангел комфорта Ноа. В коммерческой картине «Хлоя» Ангел комфорта — девушка — в основном кувыркается в постели или про эти самые кувыркания выдумывает.
Через всю картину проходит заколка для волос, и это важная деталь. Женщины распускают волосы, чтобы, раскрепостившись, ринуться в атаку. Хлоя — этот фантазм добропорядочной героини — всё время пытается навязать своей «хозяйке» некий инструмент сдерживания, то бишь заколку.
В самом финале, после того как фантазии были бурно пережиты, а неприемлемое, то бишь Хлоя, временно уничтожено, Джулианна Мур появляется на светском рауте с заколкой: публичное поведение должно быть безупречно, как и предписывает буржуазная мораль.
Впрочем, «буржуа» ли они? Словечко, кажется, устарело. Но у нас ни адекватная мысль, ни адекватная лексика не выработаны.
Я писал недавно, что западное киноискусство уже давно оперирует такими категориями, работает с такими повествовательными техниками, о которых ни наши киношники, ни наши зрители, ни наши эксперты не имеют ни малейшего представления.
- (В этом месте, окончательно разбушевавшись и чтобы успокоиться, залпом выпил полстакана коньяка, но вы-то так не делайте.
- Аттестовать такого уровня картину как всего-навсего «лесбийскую мелодраму» — это нужно окончательно оборзеть. Захватившие медиапространство и социальную власть вахлаки с деньгами — нечто беспрецедентное в мировой истории, настаиваю.)
Важно ещё вот что. Это картина про семью. В самом начале на публичной вечеринке в доме героини её семья разобщена. Муж намеренно застрял в другом городе, чтобы не участвовать в лицемерном праздновании своего дня рождения. Сын является домой с развязной девчонкой и сразу же, не поздоровавшись ни с матерью, ни с гостями, устремляется к себе на верхний этаж. Героиня Джулианны Мур, переживая одиночество, примерно в это самое время задумывает внутреннее приключение.
В финале, уже попользовавшись «свежей зеленью» и на какое-то время набравшись сил, гнусное семейство вампиров воссоединяется в пределах семейного торжества, роскошного интерьера.
Проститутка приносится в жертву, чтобы эти продолжали свое бессмысленно-сытое существование. Получается, Хлоя из фильма оказывается абсолютно невинной на фоне омерзительно-добропорядочных вурдалаков, и подключение сценаристом картины буколической поэтики представляется теперь не просто оправданным, но попросту красивым драматургическим ходом!
До самой последней минуты — до этого семейного обмена взглядами и до упорядочивающей заколки в волосах Дж. Мур — я сомневался в качестве картины и не до конца понимал, что же происходит. Но вот международный гроссмейстер, а в середине 1990-х, пожалуй, даже вице-чемпион мира Атом Эгоян нанес решающий смысловой удар, и всё стало на свои места: девять с половиной баллов по десятибалльной шкале!
Когда-то Эгояна принято было считать преемником Микеланджело Антониони. Принято было правильно, однако «Хлоя» вызывает в памяти другого итальянского гения, Пазолини. Самая важная лично для меня на сегодня кинокартина, «Теорема», конечно, не просто любовно отсмотрена Эгояном, но положена в основание его будто бы простенькой «Хлои».
- (Читатель, если ты ещё не видел грандиозную «Теорему», наплюй на мою колонку, скачай кино или купи, внимательно посмотри два раза подряд; и не медли.)
В «Теореме» от, кажется, 1969 года в буржуазную семью является Некто. Причем появляется он самым восхитительным образом. На традиционной буржуазной вечеринке вроде той, что два раза у Эгояна, девушка интересуется у подружки: «Кто этот парень?» — «Просто парень».
Итак, просто парень. Экзальтированная служанка из простонародья сразу опознает в нем воплощённого Христа; плачет, предчувствуя его страдания; тащит его чемодан, точно его же крест. Отец-магнат, жена, сын и дочь в свою очередь проецируют на молодого человека с выразительным лицом свои внутренние желания, комплексы.
Так, нездоровый магнат зачитывает из Льва Толстого: «Смертельно больной Иван Ильич находил себе утешение: у него в доме всегда убирал Герасим. Это был молодой, здоровый и чистоплотный крестьянин».
Короче, тупорылый миллионер видит во всех парнях и девушках слуг со служанками. В соответствии со своими представлениями и мире он считает, что и внезапно возникший в доме просто парень — традиционно культивируемый в буржуазной среде Ангел комфорта «из крестьян».
Безобидный пастушок.
Поначалу просто парень работает на его убеждения: эффективно лечит болезнь и помогает магнату развеяться. Однако совсем скоро неглупый магнат догадывается: «Ты не Герасим, даже трудно вас сравнивать!»
Ха-ха-ха, подобно героине Джулианны Мур, магнат вскоре произносит нечто тупо-высокопарное о своих «моральных принципах». Впрочем, тут же честно признаётся, что «многого не понимает».
Кто бы сомневался.
Просто парень исчезает так же внезапно, как и появляется. После этого служанка возвращается в деревню, где становится святой, которую, впрочем, односельчане корректно, но всё-таки изгоняют из села. А буржуазное семейство теряет покой и, похоже, сходит с ума.
Пазолини говорил, что никакой надежды на пролетариат давно нет и что мир будут реформировать некие маргиналы. Ангел комфорта обернулся у него поэтому Ангелом истребления. К нашему времени классический Запад — невероятно тонко устроенный и невероятно трудоспособный, вызывающий у меня неизменное восхищение — снова выпросил у небес Ангела комфорта, см., например, «Регулировщика» или «Хлою».
Но есть ли тонкость и трудоспособность — у наших?!
Пересмотрев позавчера «Теорему», мгновенно припомнил ситуацию, которую уже описывал в «Часкоре», но с другого ракурса (колонка «Человек и кошечка»). Вот сценарист и режиссёр безобразной картины «Кошечка» Григорий Константинопольский заглядывает в гримёрку к Александру Гордону сразу после записи «Закрытого показа», где я отзывался о «Кошечке» с неприкрытым отвращением.
Будучи одноклассником Константинопольского, Гордон закономерно отказался хоть сколько-нибудь критиковать картину в кадре. Но даже и те, кто сидел на записи программы в секторе «Недоброжелатели фильма», были знакомы съёмочной группе и в целом лояльны.
Как вдруг Константинопольский видит, что одноклассник и, казалось бы, союзник пьёт коньяк с абсолютно неизвестным, плоховато одетым человеком, который только что ядовито брызгал слюной в сторону его будто бы шедевра.
«Да кто это такой?!» — «Просто парень».
Наступили по-настоящему счастливые времена, когда наша, очень условно говоря, буржуазия поднакопила, повзрослела и возмечтала потреблять не материальное, но типа «духовное». Они уже желают производить фантазмы, проглатывая их, точно каких-нибудь дорогих лангустов.
Однако же они не умеют производить фантазмы, их воображение некачественно. В этой ситуации достаточно систематически предъявлять им наше брезгливое несогласие с их уровнем и даже с их общим направлением.
Нет, я вовсе не хочу, чтобы все они посходили с ума: страна и без того трудная.
Я хочу, чтобы они осознали меру своей некомпетентности, а где-то и своего ничтожества. Чтобы они хотя бы слегка, хотя бы изредка начали работать над собою.
Вчера Ангел комфорта улетел.
А уже сегодня прилетел Ангел истребления.
Он будет целенаправленно истреблять их дурь, спесь, их иллюзии.
Когда-то мне понравилась мысль философа Лосева. Он говорил о том, что в основании западной цивилизации Нового времени лежит элементарный героизм, ведь, например, в добуржуазную эпоху «театр, искусство автономной чувственности, был бесовским зрелищем», а зато теперь «актёры получили право продуцировать свое искусство в силу того, что кто-то готовился проливать свою кровь за буржуазные идеалы и потом фактически проливал».
Кровь в наши постиндустриальные времена, наверное, невозможна, вот и слава Богу. Но чем-то за комфорт и относительную ясность ума заплатить им всё-таки придется.
Мы будем их внимательно отслеживать.
И Ангел комфорта не вернется, пока наши не повзрослеют, не одумаются.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Владимир Виноградов: «В России слишком любят полусладкое!».
Главный знаток французского кино из НИИКа рассуждает о наших проблемах. - Спасти нацию от сумасшествия!
Какие проблемы у НИИ киноискусства? - Эскиз публичного пространства. Звягинцев.
В приватном стиле: киноклуб в НИИ киноискусства как образ мира. - Не блядь, а крановщица.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор третий: «Магнитные бури». - Живые мертвецы.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор второй: «Миннесота». - Берсерки и проститутки.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. "В субботу". - Травмы.
Игорь Манцов: Моя Луна в Скорпионе вожделела именно такую — чувственную, опасную, авантюрно-непредсказуемую — самочку. - Выйти замуж за принца.
Поздно, деточка, поздно. - Тень. Найти и обезвредить.
Revisio: старые фильмы новыми глазами. «Урок литературы» Алексея Коренева (1968). - Чистильщик.
Revisio: старые фильмы новыми глазами. «С меня хватит!» Джоэля Шумахера (1992).
