Не было тогда ещё и искалок, Википедию тоже ещё не придумали, тем удивительнее россыпи специальных знаний и сведений, с перебором рассыпаемых едва ли не в каждом письме. Когда легко и ненавязчиво перепархиваешь от синего цвета у Джотто к описанию инцестуальных ритуалов.
В «Фаланстере» теперь можно купить переписку Меклиной и Драгомощенко, напечатанную в Америке Сергеем Юрьененом. Связка электронных писем за два, 1998—1999-й, года, «эпистолярный роман» (таков реальный подзаголовок) во всех смыслах этого слова. 236 посланий + роскошное послесловие Вадима Темирова.
И потому что это превосходная проза со своей внешней и внутренней драматургией (необязательный повод к первому письму в начале, ни к чему не обязывающий интеллектуальный трёп, постепенно переходящий в эпистолярный флирт, проходящий несколько стадий), и потому что мужчина и женщина демонстрируют друг перед другом все свои творческие богатства не просто так, но потому что они — мужчина и женщина.
Любовь на расстоянии как ветер для костра — может затушить, а может, напротив, распетушить огонь до пожара. Люди с богатым воображением и высокой культурой внутренней жизни словно бы специально созданы для таких вот заочных отношений.
Мгновенно вспоминается трио 1929 года: Цветаева, Рильке, Пастернак. Что-то цепляет и что-то сцепляется, набегает точно туча, сгоняя переменную облачность времени и пространства, заполняет собой всю мыслительную ойкумену отдельного творческого индивида до самой линии горизонта.
Сколько раз так было. И я бы мог как шут… Тут главное — вовремя разойтись (хотя чаще всего подобные переписки затухают сами, споткнувшись о более веские обстоятельства) или же придумать перемену участи, возможную при удалённом доступе.
Уже в самом начале Драгомощенко в шутку предлагает Меклиной сообща написать пьесу, и они затем долгим эхом возвращаются к этой
идее, прикидывая, что бы это у них могло народиться.
Далее возникает возможность встретиться; в письма проникают планы совместных прогулок, разговоров. Они ещё не понимают, что выход в реал может ведь оказаться началом конца…
Интернет вернул к жизни необходимость писать буквы, а вместе с этим и полузабытые жанры насыщенных заочных диалогов, особенно по первости, когда этот способ сообщения был ещё в новинку и не выродился в череду мгновенных записок и блогов.
РОР3 сочинялся, когда ещё не было ЖЖ и прочих социальных сетей, настоянных на утилитарной надобе; это действительно «документ эпохи», когда многого обыденного теперь и привычного (как хорошо, как странно) ещё не было.
Не существовало тогда и искалок, Википедию тоже ещё не придумали, тем удивительнее россыпи специальных подчас знаний и сведений, с перебором рассыпаемых собеседниками едва ли не в каждом письме. Когда легко и, главное, ненавязчиво можно перепорхнуть от синего цвета у Джотто к антропологии и описанию инцестуальных ритуалов у отсталых африканских племён.
Драгомощенко, разумеется, апеллирует к Лин Хиджинян; Меклина рассказывает про роман с иранским принцем, ещё не представляя, чем это затем закончится.
Её интересуют членовредительские перформансы. Она захлопывает ключи от дома в машине, едет к отцу за запасными. Он пьёт пиво в Борее. Рассказывает о подруге сына и про подругу подруги. Ему важны знаковые знакомства. Когда-то она сочиняла роман «Бега борзых за искусственным зайцем». Когда-то он хотел написать шуточный эпос про Гильгамеш на 56 метров длиной.
Маргарита: «Мне показалось, что Ваши слова укрывают под собой (как вертолёт, настигающий землю) тени выбывших рифм. Такое чувство, что вижу, как рифмуется строка, а потом рифма из неё убирается, как ненужный подстрочник…»
Аркадий: «Не знаю почему, но с младых ногтей испытывал к ней, то есть к этой «рифме», нечто вроде осторожного отвращения (не без любопытства, разумеется), подобного тому, которое может испытывать мальчик, роющийся в бабушкиных шкатулках и натыкающийся на чьи-то мемориальные зубы…»
В книге нет дат, только самое первое письмо обозначено датой и самое последнее. Все прочие идут под цифрами, точно проза-проза, логинясь о причинно-следственную необратимость.
Постепенно переходят на ты, склоняются к смайликам и прописным буквам. Становятся всё менее официальными, трепетными. «Я скучаю…» «И я скучаю [по твоим письмам]…»
Собеседники, никогда не видевшие друг друга, принимают подачу с полуслова, используя любой повод, дабы развернуть полки эрудиции или же вежливого любопытства.
Умозрительный мяч летает по кабелю через океан, выходит почти как в театре: технология «петелька—крючочек» прерывается сольными выступлениями сторон, локальными бенефисами вставных новелл и «случаев из жизни».
Хотя реальности в этих письмах меньше, чем можно было бы предположить. Действительность сублимирована тут и обработана до неузнаваемости, до череды фотографий, обобщающих однажды принятый на себя образ — умудренного питерского модерниста, радикально настроенной феминистки, сочиняющей авангардную прозу.
Он велеречив, она проникновенна. Каждый подстраховывается как может. Как умеет. Рита: «Милейший Аркадий, я поднимаю за Вас кружку с кофе, смешанным с ванильным мороженым, украденным из холодильника моей компании, и уже вижу себя набирающей Ваш номер… Мой голос дрожит. У меня, между прочим, жуткий акцент, предупреждаю…»
Аркадий: «Мы будем ходить кладбищенскими дорожками, обниматься и говорить о том, что люди встречаются не для того, чтобы говорить… На самом деле я поднялся в 6 утра, выпил бутылку black death, а по русски — пепси-колы, и принимаюсь за всякие свои дела. И думаю о вас. Не кажется ли вам, что я строю куры? 8-)))»
Переписка позволяет пересочинить не только мир вокруг, но и самих себя — то, чем через пару лет уже в массовом порядке займутся тысячи юзеров «Живого Журнала». Что ж, честь и хвала первопроходцам.
Хотя откровенно первыми Меклина и Драгомощенко, разумеется, не были. Лет за пять до означенных событий издательство Ad margenem выпустило переписку журналиста и критика Вячеслава Курицына и поэта Алексея Парщикова.
Весёлая и смешная вышла книжка, жаль, мало кто о ней теперь помнит. Строилась она примерно по тому же принципу, что и беседа Аркадия и Маргариты: электронная почта позволяет миновать массу промежуточных технологических стадий, мгновенно выдавая сухой остаток в виде корпуса законченных текстов, которым грех не воспользоваться.
Писатели с размятой текстуальной мускулатурой могут запросто завернуть за любую тему, красиво сформулировать и сделать вид, что [существует такая фальшивая формула] «об этом мы можем говорить часами». Ну да.
А ещё с ними хорошо думается. И это тоже хороший знак, если постоянно срываешься с катушек переписки и записываешь к себе в блокнот свои собственные мысли, вдруг начинающие размножаться — почкованием, что ли?
Помимо «страны происхождения» Меклину и Драгомощенко объединяет одно очень важное свойство: пишут они законченными, концентрированными периодами, каждый из которых вполне тянет на цитату.
То есть читаешь, и хочется цитировать. Одно, другое, третье. Четвёртое. Потом понимаешь, что это невозможно, иначе придётся переписать (или же законспектировать) весь сборник. А зачем?
Когда-то Мандельштам написал о Флобере, что тот сочиняет прозу по методу написания трёхстиший, из-за чего каждый раз (в начале каждого абзаца) Флоберу приходится начинать заново. С нуля.
Так и здесь. Прихотливо свивающиеся в виноградные лозы ассоциативно-цитатные ряды могут быть в любое время оборваны. Или продолжены, неважно.
Тем не менее продвигаешься в книгу всё дальше и дальше, чтобы выяснить, кто всё-таки ведёт, он или она. И чем там у них всё это закончится.
Спойлера не будет, пересказ канвы — не моя стихия: в университете нас учили, что пересказ текста — синоним отсутствия мнения о нём, когда нечего сказать, излагают сюжет. Купите — узнаете.
Да, а пьесу мастера художественного слова так и не написали. Жаль?
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
