Интервью с фольклорной певицей. Мила Кикина уверена, что уже сейчас, возможно, мы по телевизору слышим самые настоящие народные песни XXI века: спустя сотни лет их начнут петь фольклорные ансамбли.
Мила Кикина уже не первый год соединяет русские народные распевы с вполне интеллигентным рок-звучанием группы «Калитку прикрой». Необычный музыкальный сплав окрашен неординарной личностью самой Милы. Слишком непривычно для многих звучит поставленный голос рядом с непростыми на слух аранжировками.
И биография у нее совсем необычная для фолк-певицы. Окончила музыкальную школу по классу скрипки и сразу же начала сольную карьеру в Москонцерте с русскими народными песнями. Однако затем поступила и окончила театральную академию ГИТИС. Работала актрисой в Театре имени Ермоловой, потом скрипачкой в группе Ольги Арефьевой. Последние годы ведет успешную сольную деятельность как певица и занимается как педагог с начинающими вокалистами и детьми.
— Где для вас грань между аутентичным русским народным исполнением и актерской, артистической трактовкой? Где граница?
— Понятие аутентичности в народной музыке не существует. Любое явление развивается. И традиция петь русские песни, если бы она не была насильственно прервана, тоже развивалась бы. Русская песня многое вбирает в себя. Любые веяния, которые возникают в культуре и обиходе, тут же становятся частью песенной культуры.
Даже такие явления, которые я не очень люблю, как хор Пятницкого, так или иначе вынуждены прибегать к реконструкции того, чего сейчас в реальной жизни нет. И его исполнение уже тоже можно считать аутентичным, как я считаю.
— Доля авторского прочтения все-таки важна.
— Я хотела бы развеять ошибочное представление о том, что в былые времена в деревнях не было профессионалов, исполнявших народные песни. Материалы этнографических экспедиций показывают, что по деревням уже в те времена ездили вполне сложившиеся коллективы музыкантов. Сложно судить, насколько продолжительный период они существовали как коллектив, но факт остается фактом. Ездили «припетые» друг к другу люди. И профессиональные плакальщицы были, и многоголосие держали, и костюмы праздничные для выступлений шили.
Слушаешь какую-нибудь бабушку, и она рассказывает, что была у них в селе такая-то Маня, которая на свадьбах всегда вот так пела. И бабушка показывает, как пела та Маня. Понятно, что и та Маня была, прямо скажем, не Алла Пугачева. Ведь почему в песнях нет авторского прочтения? Пели те, кто в округе лучше пел. И мне кажется, мое прочтение — примерно такое же.
— То есть вы себя соотносите с профессиональными певуньями XVIII или XIX века, только перенесенными в наше время и в наши условия?
— Единственно, я на свадьбах почти никогда не выступаю.
— Почему?
— У меня был однажды опыт, когда меня пригласили на свадьбу. И там было всё, что положено, — игры, викторины для гостей, тамада. Но мои песни как-то не пошли. И я поняла, что такое можно делать только для своих. Если кто-то пригласит, то спою с удовольствием. Но для корпоративов моя музыка вряд ли подходит. Мне приятнее играть для тех, кто разделяет мои взгляды. Может быть, я неправа.
— Существует ли народная музыка XXI века?
— Сейчас народная музыка — это Децл или «Руки вверх». Хотя это устаревшие примеры. Всё равно всё упирается в автора. Даже если про многие песни говорят «слова народные», мы же всё равно понимаем, что у этой песни есть автор. Просто нам он неизвестен. Возможно, уже сейчас мы по телевизору слышим самые настоящие народные песни XXI века и спустя сотни лет их начнут петь фольклорные ансамбли.
— Бывает, этномузыканты сами ездят в этнографические экспедиции, как Старостин. А бывает, когда идут в аудиоархив и там слушают собранные другими записи, как «Иван Купала». Как поступаете вы?
— А я иду в нотную библиотеку. Потому что больше люблю ноты. Мне мешает интонирование, которое слышишь в аудиозаписях. Я смотрю ноты и работаю сама с собой.
— И вот есть ноты и есть ваше меццо-сопрано. Но ведь фольклорная подача отличается от оперной. Эти пресловутые плоские гласные…
— Вы затронули большую тему. Разница между оперной, роковой или фольклорной подачей — условная штука. У меня мама — педагог по вокалу. После ее смерти я сама очень много занимаюсь с учениками. Оперный вокал — объем голоса, мощь. Такими данными я не обладаю. Академический вокал накладывает ограничения на исполнение оперных арий, но в жизни мы поем разными способами.
Я всегда пою своим голосом. И не делаю различий — вот сейчас спою в народной манере, а потом в джазовой. Да, иногда я использую для краски одну ноту, одну интонацию в фольклорном ключе. Но никогда не задумываюсь над этим. У меня есть голос, и им я пою.
— Не получается ли аналогии с ремиксами? Любую песню можно переаранжировать и перепеть в любой стилистике. Отказываясь от плоских широких гласных, не смещается ли точка сборки в живом теле песни?
— Мы опять возвращаемся к стереотипам. С чего вы взяли, что та сельская Манька-певунья пела именно плоским открытым звуком? Ведь мы с вами никогда не слышали, как пела Манька-профессионал.
— У нас есть записи начала ХХ века.
— Но и на этих записях поют 80-летние бабушки. А голос молодой певицы Мани по звуковым характеристикам явно сильно отличается от голоса показывающей ее 80-летней бабушки. В тембре голоса неизбежно появляется дребезжание.
— Но не получается, что вместо танго мы получаем рок-н-ролл, условно говоря. А выдаем это за танго XVIII века.
— Может быть, получается. Но поймите меня правильно. Не надо так трепетно относиться к аутентичному исполнению. Потому что традиция исполнения, не будучи прерванной, менялась бы и дальше. И пелись бы те старые песни, и прибавлялись бы новые песни, и как бы оно пелось сегодня — можно только догадываться.
— Если вспомнить историю, то после революции деревенские массы хлынули в города, где встретились с проявлениями городской культуры — и городским романсом, и незнакомой им еврейской мелодикой, и западными влияниями вроде фокстрота.
— Одесский фольклор тоже хлынул в культурный обиход. А затем пошла эстрада. Скажем, песня «Враги сожгли родную хату» мне кажется абсолютно народной песней. Так начал формироваться новый фольклор.
— К нам пришла и активно захватила позиции американская культура. Значит ли, что скоро русскими народными песнями станут рэп-речовки или R’n’B- композиции?
— Пускай русская песня вбирает всё. Знаете, у меня в машине иногда крутится какой-то модный рэп, и там такая частушка звучит! Настоящая частушка, только сыгранная по-другому. Ведь мы всегда вбирали разные влияния. При Петре I открылась активная торговля с Европой и фольклор сильно поменялся.
— Но должны быть какие-то фильтры? Скажем, Ревякин очень жестко фильтрует американскую блюзовость или африканскую ритмичность.
— Нет, мне неинтересно что-то очищать или фильтровать. Наша сила — наши мелодии, дух. Они пробьются сквозь любой R’n’B. Я не считаю себя истиной в последней инстанции, но я вполне себе представитель русского народа. И в моей деревне это поют так. Я росла на классических рок-образцах. И странно было бы отказываться от того, на чем выросла.
— Рок-аранжировки не являются ли по сути кандалами? Скажем, ваш рок-состав играет и вы поете. Потом вместо вас выходит Таркан и поет турецкие мотивы всё под ту же рок-конструкцию…
— Мне не кажется, что замена получится гармоничной. У нас в музыке достаточно много сугубо русской мелодики. Вставить в нее что-то турецкое не получится. Хотя что-то, возможно, вставить можно. Но зачем?
— Пелагея пошла еще дальше вас по пути рокизации, она скрестила русские песни с брит-попом и более тяжелыми жанрами.
— Ну, мы же никого не обманываем. Мы не говорим, что это русские народные песни. Все слышат русскую мелодику и понимают, с чем она скрещена. И Пелагея так не говорит. Видимо, для нее удобнее находиться в том поле, где она находится. Она поет, как хочется. И я пою, как хочется.
— Почему фолк-исполнители гораздо менее популярны, чем многие исполнители в других жанрах?
— Потому что такая музыка сложна для восприятия.
— А казалось бы, наоборот.
— Выкосили целые поколения, которые любили и понимали толк в народной музыке. Сейчас русские песни требуют сложнейшего усилия от обычного городского слушателя. Он не подготовлен к их прослушиванию.
Мы находим массу песен, которые вовсе не просты для исполнения и восприятия. Самые невероятные нечетные размеры, часто встречается переменный размер, расширенный бас — множество нюансов. Это очень сложная музыка. Такие формы встречаются сейчас у Шнитке. И непростая ритмика. Прихлопывают и в 7/8. Это не какая-то конструкция, которая пришла к нам издалека.
— Широкий зритель обречен на фольклор имени Кадышевой или Бабкиной? Как вы относитесь к ним?
— Когда Бабкина начинала, она исполняла интересные песни. Потом поменялось время и изменился ее репертуар. Не думаю, что надо терять связь с глубинными традициями, чтобы иметь успех. Можно идти по пути упрощения и исполнения ожиданий неподготовленного зрителя. Но это опасный путь.
Мне кажется, что Бабкина — замечательная артистка, которая пытается выжить в предлагаемых обстоятельствах. Она прекрасная вокалистка. И ведет большую педагогическую деятельность, причем вовсе не учит петь своих учеников тот репертуар, который приходится исполнять на эстраде. И учит серьезному пониманию фольклора.
Беседовал Вадим Пономарев
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
