Сергей Уханов. Дерзкий язык. Тверь: Kolonna Publications — Митин журнал, 2009.
Уханов — поэт молодой, но менее известный, чем поэты своего поколения, накопившие символический капитал либо благодаря приближённости к какому-нибудь культуртрегеру, либо участием в свальных слэмах, поэтических турнирах или попойках. Он из той породы творцов, которые предпочитают сидеть на чьих-либо чтениях, вместо того чтобы взбираться на подиум, тряся задом и свёрнутыми в трубочку распечатками, и поэтому рецензировать его книгу непросто.
Ныне многие критики обращают внимание не столько на тексты, сколько на биографию автора. Не получивший литературного образования гинеколог циклится на вторичных половых признаках поэтессы, которые ему удалось разглядеть в телевизор из своей пуританской американской дали; самородок из Сибири просчитывает шансы того или иного литератора на победу в новом литературном забеге, вместо того чтобы обозначить темы произведений; третий литбедолага смотрит в книгу, а видит паспорт писателя с пятой графой.
У Уханова с пятой графой всё в порядке, вторичные женские признаки не присутствуют, и даже в нынешнем шорт-листе премии Андрея Белого его нет. Так что о личной жизни и премиях не удастся поговорить; можно только упомянуть, что Уханов по образованию врач.
Врач, оперирующий на плоскости между жизнью и смертью, обязательно должен знать что-то недоступное нам, простым плавающим и путешествующим, кашляющим и чихающим.
И Уханов действительно знает, но излагает герметичным, порой намеренно непроницаемым языком. Этот язык не движется, не пропихивает себя в разные полости и не суетится. Когда пытаешься его описать, на ум приходит бездвижно распростёртый на операционном столе человек.
Лексика книги изобилует наименованиями частей тела и отсылами к Высшему. Здесь физиология существует в одной плоскости с теологией. Это, по выражению автора, «метафизика дна и тоски». У каждой части тела здесь внизу, на земле, есть её отражение на небе, но небесное, божеское, может быть так же непостижимо и страшно, как и взрезанное скальпелем тело с бьющимися, пульсирующими органами, всё ещё пытающимися жить у всех на виду.
Удивительная, порой церковная, порой устаревшая книжная лексика уживается с обсценной, но без эпатажа. Уханов не пытается зазывать читателя в свой физический и душевный бедлам, но и не апеллирует к Богу. Поэт видит земное как отсвет небесного, но и небесное, «высшее» — как отзвук земного и низкого.
Бог в соответствии с этой схемой тоже может быть старым грязным старикашкой. Он с одинаковой вероятностью проявляет себя и в чудесных деяниях, и в наименовании болезни. Обыкновенный коитус может быть святым, и даже «сукровица из его кишок» и рак тоже от Бога: «твой б-г просто если / съедает на завтрак / яичный желток сеет просо / и жжёт электрический ток / его матерь совсем без волос / на её голосовых связках / давно подселился чёрт / но её уверяют cancer».
Жизнь в поэтике Уханова часто сопряжена с эротикой, но эротика эта всегда омрачена страхом жизни: «е..ся человечки осто..ли». Несмотря на частые намёки на соития и сексуальность, по сути своей тексты Уханова антиэротичны: первобытный ужас перед основными фазами жизни (зачатием, болезнью, смертью) начисто убивает романтику. Болезненный синтаксис указывает на корчи и муки.
Также Уханова интересует язык и проблема подлинности высказывания, поиски протосмысла. Эта жажда подлинности зачастую делает высказывания малопонятными c первого взгляда. Не приходит на ум ни одна традиция, которой наследует этот поэт.
Творцам со своей особой поэтикой нужен не столько Бог в качестве проводника, сколько критик, способный проторить дорожку от горнего поэта к читателю. Поскольку нынешние критики больше озабочены премиальным корытом, а литературоведы прячутся в кельях, путь поэта Уханова к читателям значительно затруднён.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
