Иван Алексеев, или Noize MC, как его знает почтенная публика, — совершенно нетипичный случай в музыке. Ещё полгода назад Noize MC для меня располагался где-то между Димой Биланом и Кастой». Я просто ничего не знал о нём, кроме того, что это нечто мерзкое. Какой-то парень из гетто, кумир пацанчиков и прочей «высокоинтеллектуальной» молодёжи.
Надо сказать, что для такого эстетствующего сноба, как я, есть области нашего шоу-бизнеса, куда я просто (из принципа) не заглядываю.
Но песенка про телевизор, который упал на «Геленваген», случайно услышанная мной где-то, оккупировала мой мозг примерно на неделю. Несмотря на нецензурную увертюру.
Потом я залез в Википедию — оказывается, Иван Алексеев учился в РГГУ. «Наверное, недоучился, — услужливо подсказал ум. — Выгнали, спился или ещё чего и подался в музыканты».
Новым культурным шоком для меня стала встреча MC Noizе со студентами журфака МГУ, на которой он цитировал Маяковского и апеллировал к ситуации создания лермонтовской «Смерти поэта». Моё любопытство достигло критической массы — именно с этой массой я вломился в репетиционную базу, где тусуются «парни группы Noize MC». Они как раз репетировали свой «Последний альбом» (на самом деле второй по счёту), который с 28 мая наводнил магазины, ларьки и прочие музыкальные точки необъятных российских просторов. И понял, что Иван Алексеев совсем не тот, за кого его выдают электронные и бумажные СМИ. Он — жертва имиджа…
— Ну, так ты окончил РГГУ?
— Да, конечно. Ещё я там познакомился со всеми парнями — мы жили в одном общежитии. Я учился на факультете информатики, Максим, наш клавишник, и Пашок, наш барабанщик, учились на факультете социальной антропологии, но на разных курсах, а Кислый, наш басист, учился по специальности «историческая антропология». Изначально у нас был другой барабанщик, Андрей, который жил с парнями в комнате.
— Общежитие тоже на Новослободской, рядом с главным корпусом РГГУ, располагалось?
— На Новослабодской было мажорское общежитие, для иностранцев. А мы жили на станции метро «Улица Академика Янгеля». Это такая жопа мира, там, где Бутово начинается. Я учился там же — рядом с общагой (шестнадцатиэтажной) в трёхэтажном здании. А парням приходилось ездить в главное здание.
— И нужно было всё время ездить туда-сюда?! Ну, правда, это не настолько далеко, по одной ветке — серой.
— Ну, серая ветка — она бесконечная: можно ехать, ехать и… успеть родить ребёнка, пока едешь… Ну вот, а парни жили втроём, соответственно, Макс, Пашок и Андрей. Павлик, наш теперешний барабанщик, долгое время играл на второй гитаре. Потом, когда Андрей ушёл из группы (он был из Литвы и решил вернуться домой), Паша спонтанно пересел на одном из концертов за барабанную установку. И с тех пор (это было в 2005 году) у нас неизменный состав.
— За что ты ценишь людей?
— Какой-то созвучный моему взгляд на мир. Я не знаю, как это описать детально. Просто начинаешь общаться и понимаешь, что вы либо единомышленники, либо нет.
— А качество какое самое главное для тебя в человеке?
— Искренность.
— Макс, к тебе вопрос. Когда вы только познакомились, каким он тебе показался?
— Ваня?..
- (Иван перехватывает инициативу) На самом деле они долго меня недолюбливали, потому что я орал под гитару какие-то антисоциальные рэпаки на этаже, а они в то время были качками, занимались спортом активно. У всех троих у них было такое прозвище — «жиры» (за глаза). Потому что это были реально самые крупные парни на этаже с такими банками (в смысле бицепсами): «Мы идём на бокс!». И ещё — потом уже, когда мы познакомились — они слегка продолжали точить на меня зуб. Потому что я всё время заходил к ним и пил их молоко, которое они должны были употреблять строго порционно и определёнными дозами. Я же был не в теме, всё время спрашивал: «Нет ли молока?» Они со стиснутыми зубами отвечали: «Есть». Я стиснутых зубов совершенно не замечал. В итоге выпивал у парней всё молоко, пользуясь их гостеприимством и мнимым радушием.
— (Макс) У нас молоко было посчитано, нужно было его пить с желтком яичным. Денег было мало, мы его покупали в «Ашане»… Система рушилась прямо на глазах.
— Ну всё-таки что ты о нём ещё можешь сказать, кроме того, что он талантливый музыкант и у вас была общая молодость?
— (Макс) Ваня добрый. Бывают люди со злостью, с говнинкой… Этого в Ване нет. Бывают какие-то острые моменты. Но я всегда знаю: пена сейчас сойдет, но останутся отношения, основанные на дружбе и доверии.
— (Иван) Справедливости ради надо признать, что я добрый, но нервный. Могу наговорить всякого и уже через десять минут буду перед парнями извиняться. Но иногда меня переполняют деструктивные настроения. Сегодня, только что, на репетиции такое было. Вначале я взбесился, потом долго себя успокаивал…
— Откуда столько боли в твоих песнях?
— Не знаю. Наверно, отчасти из-за семейной ситуации. Отчасти из-за того, что со мной в школе было. Надо мной круто было издеваться, пока не наступала контрольная. Тут я сразу становился всем корефаном, у меня можно было жёстко списать. В моём классе кто-то слушал попсу, эстраду. Кто-то рэп, электронную музыку. А я был единственным ярым фанатом «Нирваны», и мне даже не с кем было поговорить об этом. Был таким то ли панком, то ли металлистом. Короче, поклонником странной музыки. И надо мной все издевались — просто по приколу… Из-за этого и из-за того, что родители развелись, когда мне было девять, — вот это, думаю, две основные причины.
— Раз уж мы заговорили о школе, как тебя угораздило принять участие в фильме «Розыгрыш»? Я так понимаю, весь сценарий фильма — это ты просто играл про своё детство.
— Это всего лишь совпадение, что сценарий оказался так схож с моей биографией. Но это не было написано специально «под меня». Получилось случайно, что люди, которые хотели реализовать данный сценарий, вышли на меня.
— У тебя были когда-нибудь актёрские амбиции? Почему они тебя-то взяли?
— Нет, абсолютно. Они хотели, чтобы играл музыкант, который будет петь свои песни. Чтобы не актёр пытался попадать в фонограмму, а именно им важно было, чтобы это была настоящая музыка.
— Ты доволен этим опытом и будешь ли сниматься дальше?
— Нет… Ну, насчёт кино. Мы собираемся снять свой кинопроект, экранизировать книжку, которую написал Паша, наш барабанщик. Она выходит как раз вместе с новым альбомом. Паша написал её, будучи вдохновлённым всем, что вы сейчас видите вокруг. Дело в том, что наша репетиционная база — это подвал завода, который производил детали военных истребителей во времена Великой Отечественной. Его разбирали и полностью перевозили на Урал в сороковые. Там уже ремонтировали и привозили обратно. И здесь на самом деле ядерное бомбоубежище. Если сверху шарахнет, то здесь можно будет тусоваться достаточно долгое время.
Этим, собственно, и была инспирирована книжка. Она повествует о музыкантах, которые в день, когда кончился мир, оказались здесь. 26 человек, среди них — мы сами. Персонажей книжки зовут точно так же. И вот они три года живут здесь и решают записать пластинку. Непонятно для кого, непонятно зачем. Называется всё это «Последний альбом», как, собственно, и последняя наша пластинка.
Вот в этом проекте я, конечно, буду участвовать. А специально куда-то пытаться попасть — нет, не хочу. Мне с трудом удавалось играть даже самого себя. Поэтому браться за какие-то драматические роли…
— Почему с трудом?
— Ну просто это сложно — делать нормальное лицо. Знаешь, когда тебя для фотографии просят… Это же парадоксальная ситуация. Для того чтобы выглядеть естественно в кадре, тебе надо сыграть. И вот непонятно, где эта грань между «сыграть» и вести себя так, как бы ты себя вёл естественно в этой ситуации. Единственное, что мне было доступно на тот момент, — это попытаться прожить, а не как-то по-актерски выполнить задачу; попытаться как-то приблизить это к реальности.
— Ты любишь поэзию?
— Да, конечно.
—Кого?
— Серебряный век. Маяковский, Есенин — вот два самых главных для меня поэта. Оба примечательны, на мой взгляд, ещё и тем, что, являясь вроде как представителями поэтических течений, популярных в то время (футуризм и имажинизм. – Прим. А. Т.), ни Маяковский, ни Есенин по-настоящему к ним не принадлежали и были по большей части такими жемчужинами в навозе. Никогда мне не были близки эти «о, рассмейтесь, смехачи, о, засмейтесь, смехачи» и прочий футуристический треш. Эти поэты для меня ещё интересны и тем, что сумели подняться над тусовкой, в которой начинали.
—Маяковский был фактически рупором системы…
— …Маяковский был фактически рупором системы, но при этом он делал это искренне…
— Когда он понял, что это за система, он просто пулю в лоб пустил...
— …и свято верил в идеалы, которые провозглашала эта система. Думал, что это действительно нечто новое, что пришло на смену ужасному режиму прошлого. На деле оказалось, что хрен редьки не слаще. Это трагично, конечно.
Именно поэтому не хочется связываться ни с позицией, ни с оппозицией, вообще ни с кем на свете.
— Тем не менее твоё творчество — это идейное творчество. Ты хочешь донести до людей определенную позицию, чёткую мысль. Как-то воззвать к гражданскому чувству своих слушателей.
— Да. Но это не значит, что я являюсь рупором какой-то системы, альтернативной той, которая есть сейчас. В любой системе, как бы она ни была устроена, всё равно будут недостатки. И, просто сменяя одну систему на другую, глобально проблемы ты не решаешь. У нас номинально вроде бы демократия в стране. На деле мы видим, что гайки закручиваются и закручиваются. Даже правящая партия называется «Единая Россия». Что как бы не подразумевает каких-то там ещё Россий. Это как у Чехова — «говорящая фамилия». Сейчас ведь и президентский срок удлинили. Так что у нас в стране такая темократия * (Темократия, по Платону, — крайняя форма неправильных видов государства: демократия, тирания, олигархия, темократия. — Прим. А.Т.) намечается. Это всё неправильно.
Какие бы хорошие вещи эти люди ни несли, лишая народ возможности выбора, они, на мой взгляд, показывают, что им, видимо, есть что скрывать…
Я действительно вижу вокруг себя многое, что мне не нравится, и естественно, мне хочется выражать своё мнение по этому поводу. Но при этом быть политически ангажированным, принимать чью-то сторону, альтернативную той, что сейчас существует, тоже не хочу. Потому что… ну, только что говорили о Маяковском. Вот на это он повёлся. И в итоге это привело к глубокому личностному диссонансу.
— Когда ты начинаешь с помощью музыки как-то комментировать ситуацию в стране, это тоже какая-то политическая ангажированность, может, с обратным знаком. Вообще у искусства есть несколько измерений. Есть видение мира с высоты птичьего полёта. И тут уже вся современная ситуация — она просто незначительна, микроскопической кажется. Другое измерение искусства — то, чем занимался Маяковский в своих агитках и культпросветах. И не нужно говорить, что это вторично или неправильно. Когда с помощью каких-то конкретных песен ты пытаешься изменить нынешнюю ситуацию, ты уже не просто какая-то творческая единица. Ты становишься политической силой.
Когда я подписал контракт с Universal, везде писали: «А, понятно. Он прославился, потому что подписал контракт с Universal». Когда разорвал контракт с Universal, выпустил с дистрибьютором альбом напрямую, там был трек в адрес Николая Фандеева — это критик такой. Тут же в блогосфере на меня повесели ярлык, что я прославился, опустив музыкального журналиста средней руки.
Потом было выступление на «Яга-фесте», на котором мы спели песню про то, что героин полезен, апеллируя к тому, что он так же полезен, как и «Ягуар». После этого начали лепить ярлыки — кто писал, что мы вирусным маркетингом занимаемся, кто утверждал, что мы имя на этом себе пытаемся сделать и прославиться.
Всё время, что бы я ни делал, насколько бы искренне это ни было, придумывают, какой штамп повесить на моё творчество! Хотя оно очень разное. И что касается вот этого птичьего полёта: у меня много лирики, замешанной на глубоких личностных переживаниях. Есть песни общечеловеческого характера, их очень много. Есть на злобу дня, которые говорят таким уличным языком о том, что происходит здесь и сейчас. А нас всё пытаются затолкать в какую-то одну папку.
— Почему вы с Universal разорвали отношения?
На самом деле им невыгодно заниматься русскими артистами. Потому что они здесь продают западную музыку. Печатают наклейку на кириллице, шлёп, и понеслась. Российский Universal — это такое отделение почтамта где-нибудь в деревне в Удмуртии. Такое же отношение к происходящему. «А, что там, телеграмма? А-а-а-а… Сейчас отнесём». При этом в компании работает немало замечательных людей. Но общая политика такая. Не знаю, чем объяснить такой подход к делу. Наверно, по-другому просто не надо. И так всё круто.
— То, что ты делаешь, — это своего рода андеграунд, который становится сейчас популярным. Как тебе удаётся не попасть в рабство всевозможных форматов?
Всё это происходит, господа, в 2010 году!
Хотя Aerosmith с Run DMC в 1986-м записали трек. Хотя группа Limp Bizkit пережила пик своей популярности в 1999 году. Хотя группа Linkin Park — это не просто популярный коллектив, а уже, считается, стадионный селаут глобальный, как группа Scorpions, к примеру.
А здесь до сих пор рассказывают, что мешать рэп и рок — это что-то очень странное. Что мы не можем это переварить. Ну тем не менее какие-то песни попадают в ротацию, снимаются клипы. На каком-то уровне это всё существует.
— Последний вопрос — насчёт мата. И я всегда считал, что мат — это грязь в речи, когда ты показываешь, что ты не контролируешь свою речь. Там, на семинаре журфака МГУ, ты сказал, что мат — это круто.
— Ну ты согласен с тем, что это грязь?
Беседовал Алексей Титов ОТПРАВИТЬ:
Статьи по теме:
— Да. Вообще это не первый раз происходит. С этим пытаются связать мою популярность. И на этом построить легенду о моём проникновении в аудиторию.
— Мы подписали контракт с Universal и думали, что это круто! Что они помогут нам распространять нашу музыку, смогут преодолеть вопросы того же самого формата, используя своё влияние для того, чтобы наши клипы брали в ротацию телеканалы и чтобы нас крутило радио. Мы в итоге просидели год. Наш клип «За закрытой дверью» MTV показывало буквально пару недель в какое-то непонятное время. Нас не крутили по радио, у нас не было никаких гастролей. При этом в перспективе Universal хотели получать ещё проценты и с наших концертов, по сути ничего не сделав, просто поставив свой логотип на диске и задействовав все дистрибуции.
— Это проблема давно для нас актуальна. Потому что нам всё время говорят: мы не можем понять — у вас то ли рэп, то ли рок. Радиостанции, ориентированные на электронную музыку и R&B, говорят, что «тут у вас тяжёлые гитары». Радиостанции, ориентированные на рок, говорят: «Ну вы же тут рэп читаете».
— Ну это, конечно, было сказано с иронией. Мне этот вопрос задают постоянно, на каждом шагу. Вот мат в речи — это… это экспрессивное средство. И поскольку в нашей музыке очень много боли, едкой сатиры и иронии, ощущения обманутости, что ли, мат здесь просто необходим в определённых ситуациях.
— Ну да, естественно. Так же как «гранж»-музыка. «Гранж» — слово само по себе означает «грязь». И это действительно слово, отражающее то, как эта музыка звучит. И — да, я это не отрицаю. Но просто грязь — это не всегда плохо. Грязь — это порой очень уместно. И грязь в искусстве тоже должна быть. Если ты изображаешь грязь на картине, очень сложно будет её нарисовать, если у тебя есть голубой, розовый и жёлтый цвета. Как-то, конечно, можно изголиться, но это будет эстетская х…я, а не настоящий чернозём. Тут не обойтись без коричневого и чёрного.
Читать @chaskor
ДТП было, труп есть, а виновных нет.
Общественность не готова забыть аварию и простить следствию бездействие.
С закрытием дела поторопились?
«Экспертиз, мы ждём экспертиз!».
10 августа 1865 года, родился композитор Александр Глазунов.
Уличная звезда YouТube из Канады.
О пользе и вреде признания вины.
Директор Московского ансамбля современной музыки о его прошлом, настоящем и будущем.
Сообщение пресс-службы компании для СМИ и отдельных граждан.
Возмущение общества услышали в Кремле.
