Мой сын занимается музыкой. В его классе занимаются ещё две девочки. Обе, как и мы, с частными преподавателями. Массовое понятие «музыкалка» выходит из обращения.
— У неё нет слуха. Я её не возьму, — говорит учительница музыки.
— Девочка должна получить среднее музыкальное образование, правда? — ласково спрашивает её моя мама, — а вы должны разделить квартиру матери, правда? А ваша сестра не хочет, правда? И у кого тут нет слуха?
Все имеющиеся в обращении матерные слова я выучила в шесть лет в один день. В тот день грузчики несли на наш восьмой этаж пианино. Я сидела и, как велела мама, «ждала» инструмент, очень надеясь, что грузчики его не донесут. Пианино было один в один из страшилок про «в одной чёрной-пречёрной комнате стояло чёрное-пречёрное пианино…». Произведение, которое я играла весь следующий год, — «Сурок» Бетховена. Стихи Гёте: «Из края в край вперёд иду, всегда сурок со мною… а-а-а-а-а-а».
Каждый раз искренне плакала в конце пьесы, так мне было жаль этого одинокого путника. «Ну, поплачь, поплачь, истеричка», — говорила мне учительница, с помощью моей мамы-юриста оставившая родную сестру без жилплощади.
— Машенька, — не выдержала однажды мама, — хватит рыдать, давай разберёмся. Вариантов у этого парня несколько. Самый простой — продать сурка и хотя бы нормально пожрать. Вариант второй — убить сурка, перестать шляться по улицам и заняться наконец делом. Значит, какой мы делаем вывод из этой песни?
— Какой?
— Надо не рыдать, а сесть, взять сигарету, налить себе коньячку и подумать. Поняла?
Третий класс. Мама отправила меня к бабушке в Осетию. В нашем селе все девочки ходили в музыкальную школу. Все играли на осетинской гармошке, потому что все хотели выйти замуж. Я тоже хотела играть на гармошке, но мне мама не разрешила. Два ярких воспоминания. Беременная учительница по хору. На неё показывали пальцем, потому что она была не замужем. Старшим девочкам говорили, что если они будут смотреть на мальчиков, то кончат так же — в музыкалке, беременными, без мужа. Мы, младшие, решили, что учительница от позора бросилась с обрыва в Терек, когда она «пропала» — ушла в декрет. И долго её оплакивали. Как оплакивали другую учительницу, по специальности, которую «украли» в другое село. Она принесла нам конфеты. Мы плакали. Она улыбалась.
Именно там, я помню, действительно получала удовольствие от занятий. Пела красивые песни на осетинском языке, ни слова не понимая. Ходила «заниматься» к соседям. Эта уже пожилая супружеская чета жила замкнуто. Пианино у них осталось от умершей дочки. К инструменту они относились как к могиле. Пианино стояло в комнате, в которой всегда были задёрнуты шторы. На крышке в вазочке всегда стояли искусственные цветы и сидела собачка — любимая мягкая игрушка дочери. Они кормили меня, внучку уважаемой журналистки и единственного человека, связывающего их с миром живых, пирогами со свекольной ботвой, варёной курицей и сладкой пастилой из абрикосов, высушенной на крыше дома. И, сытую, оставляли дремать в беседке, увитой диким виноградом. Они не хотели, чтобы я стирала с клавиш память об их дочери. Не хотели, чтобы кто-то осквернял ЕЁ пианино. Бабушка об этом, естественно, не знала. А я была рада не заниматься.
Учительница Магда Владимировна.
— Почему ты не занималась? — спрашивала она.
— Мыла обувь, — отвечала трагически я.
Это была уважительная причина. Если пришли люди в дом, я должна перемыть их обувь. Бабушка-москвичка, судьбой и собственными пылкими чувствами занесённая в Осетию, и помыслить не могла, что я должна мыть чужие ботинки. Но Магда Владимировна не могла это проверить.
Мама забрала меня в северный город, куда уехала на заработки. Музыкалка в двадцати минутах ходьбы от дома. Педагог — Ирина Валерьевна, с вечно синими от холода губами и руками. С огромным перстнем на указательном пальце, который она переворачивает камнем — опалом — внутрь. Перстнем она отбивает такт и бьёт по пальцами. Это очень-очень больно. В расчерченной определённым образом тетрадке в клетку она пишет мне характеристику после каждой четверти: «Девочка ленивая и бестолковая, при этом своенравная и необучаемая». Читать такое о себе — очень-очень больно. Мне изо всех сил хочется доказать, что я обучаема и способна, как любому ребёнку в тринадцать лет.
Был актированный день — когда температура ниже скольких-то градусов, занятия в школах отменены, но музыкалка работает. Я забыла перчатки, не стала возвращаться, чтобы не опоздать, и отморозила кисти рук. Они до сих пор тут же начинают болеть даже при лёгком минусе. А тогда рук просто не было. Ирина Валерьевна мне не поверила. Мама была в командировке в другом северном городе — с циститом, отмороженными навсегда придатками, почти лысая из-за ржавой воды — не могла меня «спасти». Я играла негнущимися, распухшими, как сардельки, пальцами. Ирина Валерьевна била меня по рукам перевёрнутым опалом.
Дома, в коммуналке с картонными стенами, заниматься было невозможно. Я играла и не слышала себя — на струнах лежало махровое полотенце. Когда в комнате включали свет, из пианино вылезали и разбегались в разные стороны тараканы.
Хотя нет, там было много весёлого. Учительница по хору пила тройной одеколон перед каждым занятием. Наклонялась над дамской сумочкой, делала несколько глотков и стояла перед нами уже бодрая, покачиваясь на каблуках и показывая кулак — мол, надаю всем. Педагог по сольфеджио — обладательница колоратурного сопрано… Она болела шизофренией. Собственно, это даже не скрывалось. Сбежала на Север с Большой земли после того, как муж после очередного приступа хотел положить её в психушку. В нашем северном городе ей было не страшно — ближайшая психбольница находилась в пяти часах лёта на вертолёте. За её голос, фантастически красивый, сильный, ей прощали долгие беседы, которые она вела с неведомыми призраками. Перед срывами она начинала водить с нами хороводы, подпрыгивая и заливисто хохоча. На концертах пела песни о Ленине. И от её голоса пробирала дрожь. Зал вставал и готов был на всё ради вождя революции.
«Это ведь непрямой массаж мозга. Ему будет не страшно жить», — сказала мне наша учительница музыки Лариса, за что я её полюбила сразу и навсегда. Так что два раза в неделю Вася массирует мозг.
