Кажется, впервые идеолог пермского культурного процесса, директор Пермского музея современного искусства Марат Гельман столь подробно рассказывает о специфике своих технологий и о главных действующих лицах пермского проекта.
В Перми закончился экономический форум, на котором одними из главных на повестке дня стали вопросы культурного развития региона.
Марат Гельман является одной из ключевых фигур проекта «Пермь — культурная столица», начавшегося с открытия «Русского бедного», пилотной выставки Пермского музея современного искусства, которую посетило около 50 тыс. человек. Но обычные выставки ПМСИ, которых за два года истории музея наберётся под два десятка, посещает в среднем 23—25 тысяч.
Но, судя по динамике посещений, последний выставочный пермский аттракцион — палеонтологическая экспозиция из запасников краеведческого музея (её выставили в бывшем здании железнодорожного вокзала «Пермь-1») готова заткнуть за пояс и рекорды «Русского бедного».
— Как изменить ситуацию с отношением к культуре у российской власти? И почему это удалось именно в Пермском крае?
— У этой истории много начал. Одно связано с ситуацией с культурой в стране, другое — с тем, что происходит непосредственно в Пермском крае.
Начнём с макропроцессов и посмотрим на ситуацию с точки зрения власти. Когда формируется бюджет (причём любой, в том числе и семейный, краевой или государственный), то делится он, как правило, на три корзинки.
Первая корзинка — «надо» — относится к инфраструктуре. В неё закладываются средства, которые государство обязано выдать для обеспечения жизнедеятельности. Пенсии, починка дорог, электричество в домах — хочешь не хочешь, но вынь да положь.
Вторая корзинка — «хочу» — направлена на развитие. Ну, например, промышленности. Чтобы не провалиться в своём развитии и не отстать от других.
«Сколково», например. «Хочу» — это та часть бюджета, в которую идут все лоббистские проекты, люди пробивают свои идеи, объясняя, как они могут способствовать развитию. Это не самая большая, но самая динамичная корзинка.
Третью корзинку обозначим как «могу». Эта часть бюджета ответственна за оказание социальной помощи. Как могу, так и помогаю. Соответственно, помогают больным, убогим, старым, малым и… культуре.
Путин так и говорит: во время кризиса мы культуре мало помогали, а сейчас будем больше помогать. При этом люди искусства никакие не больные, не убогие, не сирые, не малые; они молодые, продвинутые, много ездят по миру, то есть вполне успешные люди.
Поэтому, когда уже внутри этой самой маленькой корзинки «могу» возникает конкуренция и выбор между помощью больным редкой болезнью или «помощью» в организации выставки, власти, разумеется, выбирают помощь больным.
— Притом что объектов культуры, как властям кажется, мы имеем достаточное количество?
— По наследству от советских времён мы получили мощную и большую культурную инфраструктуру. Одних только музеев 2,5 тысячи, не говоря уже о театрах, библиотеках и дворцах культуры. Все их нужно содержать.
В результате все эти и без того маленькие деньги, находящиеся в корзинке социальной помощи, окончательно распыляются на помощь уже существующим объектам — для поддержания их в надлежащем виде.
Этих денег может хватить лишь на то, чтобы залатать крыши и выплатить крохотные псевдозарплаты библиотекарям. И это логично, если учесть, что попыток доказать, что искусство может не только брать, но и отдавать, до последнего времени не предпринималось.
В эпоху работы Швыдкого на посту министра культуры РФ, правда, была однажды предпринята одна такая попытка…
— Какая, напомнишь?
— Программа «Музейная дипломатия», когда с помощью больших международных выставок предполагалось осуществить неформальное общение властной верхушки нашей страны с лидерами других государств.
И тогда было сделано несколько громких музейных проектов, самым известным из которых стала «Russia!» в Музее Гуггенхайма, на которой Путин встретился с Клинтоном.
Но это скоро заглохло, и всё пришло к тому, что было, — к неправильному позиционированию культуры внутри большой политики.
— Когда это неправильное позиционирование началось?
— С того момента, когда мы отказались от искусства как от инструмента государственной пропаганды. С разрушением Советского Союза.
— Какая ситуация сейчас наблюдается внутри художественного сообщества?
— Сообщество вполне логично считает неприемлемым взаимоотношения с властью. Имеет право.
— Конечно, имеет. Тем более что мы прекрасно знаем, как власть выстраивает свои взаимоотношения с творческими людьми…
— Во-первых, есть советский способ использования искусства в качестве инструмента пропаганды, о котором я уже упоминал.
На самом деле есть более эффективный способ создания государственной идеологии: профессиональный пропагандист всегда сделает пропагандистский жест более точным, нежели художник, хотя художнику предлагается та же самая роль.
Поэтому, кстати, и понятно, что художник не хочет становиться колёсиком и винтиком пропагандистской машины.
Во-вторых, есть «питерский» вариант помощи власти в обмен на лояльность. Делай что хочешь, никого не интересует, как ты живёшь и что ты малюешь, только не участвуй в оппозиционных митингах, и всё у тебя будет как-то…
— Пушкинская, 10?
— Да. Дадим тебе мастерские, помещение для рок-клуба, выпустим альманах «Круг 1981»…
Самая, кстати, комфортная ситуация взаимоотношений с властью, предполагающая полный отказ от сотрудничества между сторонами. Это скорее блокировка сотрудничества с врагами власти.
Третий вариант мы условно назовём «лужковский»: де, у нас есть просвещённая власть а-ля Медичи, сама назначающая главных художников, директоров музеев и театров, сама расставляющая культурные акценты на подведомственной ей территории.
Притом что во времена Возрождения вокруг ослепительного флорентийского двора Медичи жили тёмные и невежественные крестьяне, а знать была просвещённой, ныне ситуация полностью поменялась: культурные институции уничтожаются…
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, например, институт экспертизы: если власть сама, непосредственно, дарит музей художнику, потому что он чем-то кому-то понравился, то критерии качества разрушаются едва ли не полностью и становятся никому не нужны.
Именно поэтому «лужковский» способ взаимоотношений с культурой является самым порочным и разрушительным…
Ну и в-четвёртых, провинциальная система отношений с прекрасным, при которой искусство делится на две неравные части. Есть, де, настоящее, русское, духовное искусство, и есть современное, завезённое с Запада, ничему не обучающее и едва ли не по определению порочное. Чуждое.
Соответственно, русское и духовное поддерживается из корзинки социальной помощи, а чужое и непонятное в упор не видится, игнорируется и только не изгоняется. С трудом, но терпится как потенциальная политическая оппозиция…
— И что мы получаем в результате этого расклада?
— Дело в том, что я сейчас описываю не отвлечённые схемы, но системы ежедневных практик, существующих в том числе и на бытовом уровне, в результате которых вырабатывается очень чёткая идиосинкразия и у тех и у других.
Хотя мной это фундаментальное непонимание и неприятие друг друга воспринималось как ложное: я всегда прекрасно понимал, что искусство можно использовать для нехудожественных целей…
— Для пропаганды и агитации?
— В том числе. Только с одним условием — если это использование не вмешивается в сам художественный процесс создания произведений.
— Тогда это может касаться не только политики, но, скажем, и дизайна?
— Если я использую картину для украшения своей стенки, то само произведение искусства, будь это Ван Гог или «Синие носы», хуже от этого не становится.
Но если я прихожу к художнику и заказываю ему зелёную, под цвет моих обоев, картину такого-то и такого-то размера, то я таким образом вмешиваюсь в процесс создания артефакта, делая его коммерческим объектом.
И крайне важно отслеживать и не переходить со своим вмешательством эту грань, приводящую к созданию чего-то нового, чего раньше не было, а я своим вмешательством, получается, изменил.
— На чём строится твоя личная стратегия взаимоотношений с властью?
— Я прекрасно осознаю, что существует масса опасностей (коммерциализация, политизация, идеологизация), но тем не менее двигаюсь в сторону диалога с властью.
Точно так же любой водитель, зная, что после дождя дорога более скользкая, учитывает это, меняя стиль вождения. И ведёт машину внимательнее, чем обычно. Внимательно и осторожно.
— Если искусство может не только брать, но и отдавать, то какие проблемы решало создание в Перми музея современного искусства?
— С помощью музея, предшествовавшего разворачиванию всего пермского культурного процесса, возникшего именно на волне успеха «Русского бедного», губернатор Чиркунов собирался решить вполне конкретные задачи, не имеющие никакого отношения к искусству, но лишь к миграции населения.
— Какая существует связь между музеем и миграцией?
— Чиркунов раньше других понял, что единственная конкуренция, которая ныне ведётся между разными российскими территориями, — это конкуренция за людей.
Сколько людей остаётся в городе, сколько уезжает, но главное — какие люди останутся в Перми. Два года назад, по опросам социологов, 60% людей от 18 до 30 лет хотели из города уехать. А если не уезжали, то лишь потому, что не было такой возможности.
При этом понятно, что возможности переезда существуют, как правило, у самых мобильных, самых активных, самых востребованных.
И эта проблема мне была понятна: наша задача (при полном невмешательстве во внутренние дела самого искусства) была создать событийный котёл, помогающий оставить людей в Перми, создавая им более интересную, чем прежде, жизнь.
— Что в этом было такого уж нового?
— Ну, например, мы зафиксировали, что работа местного министерства культуры должна проводиться не только с творческим активом, но со всем населением. Ведь всё, что делается Минкультом, касается всех и каждого.
Создавая музей, вместо одного (концепция собрания) мы написали два установочных документа. Обычно концепция музея описывает выставочную стратегию и стратегию собирания коллекций.
И мы написали такую программу, основываясь на произведениях с выставки «Русское бедное», но помимо этого мы сформулировали ещё и миссию музея, то есть то, что музей даёт городу.
— Это означает то, как музей себя «продаёт»?
— Если мы хотим, чтобы музей функционировал, чтобы у него были ресурсы и чтобы власти были в нём заинтересованы, нужно объяснить власти не то, что «искусство — это очень хорошо», но предложить конкретные выгоды от работы нашей институции.
На первом экономическом форуме Чиркунов обозначил пять ключей к развитию города. У него не было и нет особенного (если сравнивать с другими губернаторами) отношения к культуре. У него есть прагматизм руководителя, решающего проблемы Перми.
И если его спросить, то, скорее всего, он был бы рад, чтобы лучше всего развивался не культурный проект, но образовательный или медицинский.
— Но почему же попёр именно культурный процесс?
— В тот момент, когда мы сказали, что министерство культуры работает со всем населением, стало очевидным, что финансирование его из третьей корзинки («могу») переходит в инфраструктурную, первую («надо»).
Если власть хочет не потерять население, она должна думать о культуре, ибо людям здесь жить должно быть интересно.
Условно говоря, выбирая, в вуз какого города поступать, Ижевска, Ебурга или Перми, абитуриент может предпочесть именно Пермь, поскольку там в театры можно ходить и в музеи. На фестивали.
Когда помимо концепции музея мы сформулировали и миссию, то там записали, что «музей поможет развитию города».
— Ну, например, чем?
— Хотя бы формированием туристических потоков. Ты знаешь, что в прошлом году Пермь посетило 600 тыс. туристов? Я сам обалдел. А как сильно изменились умонастроения горожан, которые хотят покинуть Пермь всё меньше и меньше?
Количество желающих уехать снижается каждые полгода. Так что первая задача, за решение которой мы получаем бюджетные ресурсы, начала активно решаться.
Между делом начала решаться и другая. Для того чтобы победить отток людей и снизить их желание уехать, нужно создавать массу событий.
Качество их может быть разным. Но за счёт того, что о «Русском бедном» написали New York Times, Spiegel, ARTnews и много кто ещё и она попала в международный контекст, автоматически решился вопрос с положительным образом города.
Пермь зазвучала? и никто не ожидал, что это произойдёт так быстро. Теперь это обстоятельство («культурный город») указывается даже в пакетах для инвесторов и инвестиций.
— Чем для России эта ситуация оказывается уникальной?
— Да для нас она дважды уникальна! И потому, что активная и насыщенная жизнь происходит вне Москвы, и потому, что здесь не культуре помогают, но культура помогает.
То, что я говорю, — смысловые моменты, их и не особенно видно, тогда как на виду — раздражающие всех бурление и активность. Теперь ко мне начинают обращаться из других регионов, в которых хотели бы сделать всё «так же», но что такое это «так же», там не понимают.
— А что нужно понимать?
— Что можно быть культурным (в европейском понимании культуры) городом, а можно быть столицей, то есть первым городом, для чего нужно, чтобы в других городах культурная (или какая угодно) жизнь зашевелилась. Собственно, из этих концептов и родился проект «Культурный альянс».
Сначала Чиркунов отнёсся достаточно ревностно к тому, что я буду заниматься и другими городами тоже, но потом он понял, что Перми это только выгодно.
— Почему такую важную часть культурных проектов занимает фестивальное движение?
— После того как на «Живую Пермь» в этом году приехало 7,5 тыс. туристов, чего никто не ожидал, мы, как в Авиньоне, сделаем упор на месячный фестиваль, который затем кормит город целый год.
Июнь, в Перми белые ночи. Отличная погода, и любой человек в мире знает, что в июне в Перми всегда можно найти насыщенную фестивальную программу.
Но такой концентрированный культурными событиями месяц невозможно сделать сугубо пермскими силами: выстраивая «Культурный альянс», мы приглашаем наши города-побратимы сделать программы своих дней. Киров в Перми. Или Новосибирск. Или Питер.
— Каковы критерии успеха? Почему ты так уверенно чувствуешь себя победителем?
— Успех — это не когда ты вкладываешь десять рублей и получаешь отдачу в десять рублей, но когда всё начинает на тебя сыпаться самостоятельно.
За счёт того, что в других регионах ничего не делалось и не делается, к нам потянулись люди. Нам это сильно помогло: сегодня массы творческого народа готовы вкладывать себя в пермский проект. Многие заинтересованы или просто хотят, чтобы он состоялся. И чтобы возник мощный культурный центр вне Москвы.
— И всё-таки, возвращаясь к сотрудничеству с Чиркуновым (так как мне важно понять, насколько пермский культурный процесс неповторим), почему в Перми активнее других развивается именно культура?
— Когда произошла ревизия этих пяти ключей развития Перми, стало понятно: развиваться может и одно, отдельно выбранное, направление, которое, если его усилить, потянет и вытянет за собой все остальные.
Это вытягивание тоже ведь крайне важный момент. Посмотри, например, что произошло с пермским образованием. Раньше в Перми был один факультет арт-менеджмента, теперь их пять! Если в городе есть запрос на это, то вот вам и отдача.
— Что означает твой лозунг «не составлять программу, но формировать феномен»?
— В последние полгода я столкнулся с тем, что у нас в стране существует огромное количество институтов «территориального развития», «развития города», разрабатывающих концепции развития тех или иных территорий.
Они работают крайне активно вот уже лет пятнадцать, но пока мы не видели ни одного прорывного проекта, который сначала был бы написан, а затем исполнен.
Когда такие институты предлагают мне сотрудничество («мы самые лучшие!»), я отвечаю: «Нет проблем, за свой счёт я беру билет и лечу в тот город, где благодаря вашей работе произошли качественные изменения…»
В ответ мне начинают материть власть («чиновники дураки», «денег нет»), обосновывая то, что их теоретические выкладки до сих пор не реализованы.
— Почему? Как они действуют?
— Лучшие из них, действительно, сканируют всё изучаемое пространство, выявляют поле проблем, составляют систему индикаторов этих проблем.
Затем они предлагают рекомендации по преодолению этих проблем: «улучшить», увеличить», «насытить» и так далее. В лучшем случае потом они упаковывают свои наработки в некие проекты или же в целевые программы.
Ну а далее, для того чтобы эти проекты реализовать на город-миллионник, нужно человек двести-триста мощных менеджеров, продюсеров проектов и невероятное количество денег.
А проблемы имеют свойство быть связанными друг с другом. Но так как нет ни менеджеров-управленцев, ни денег, то начальство выбирает из всей этой россыпи предложений два-три, которые ему больше нравятся и которые можно активизировать, и начинает их осуществлять.
Затем кто-то лоббирует ещё два-три проекта и начинается недофинансирование. После чего весь проект умирает.
— Система не выстраивается?
— Да. Можно говорить, что городское развитие как таковое пребывает в слишком глубоком кризисе, так как всё ж таки страна у нас централизовывалась не десять, не двадцать и даже не пятьдесят лет подряд. Ведь централизованность России — одна из самых закоренелых её болезней.
Так и складывается порочный круг, из которого невозможно выпрыгнуть. Феноменологически наш проект заключается в том, что нужно угадать или найти один-единственный феномен, который дальше, начиная разворачиваться, будет менять пространство вокруг себя.
Причём не всегда так, как мы запланировали. Но уже в процессе этого движения выявятся те самые двести, триста, а может быть, много больше культурных менеджеров, которые сами сформулируют те проекты, которые им интересны.
И, вполне возможно, это будут не те проекты, которые мы им прописали, может быть, они будут соединяться с нашими выкладками по касательной, но это будут проекты, в которых заинтересованы люди. И которые будут реализовываться за счёт внутренних ресурсов.
Когда тебе нужно очистить в городе воздух, то начинаешь выращивать лес. Когда городской бор начинает расти, туда прилетают птицы, и в нём начинают расти грибы и ягоды, то есть то, чего ты этими лесопосадками не предусматривал.
В лесу заводится какая-то своя, автономная жизнь. Клопы, кстати, тоже приходят. Но важнее всего, что этот феномен начинает развиваться и влиять на состояние окружающей среды.
— Ты, разумеется, сейчас метафорически про Пермь говоришь?
— Вот точно так же, как с этим лесом, всё и произошло с Музеем современного искусства в Перми. Появившись, он спровоцировал местных художников на повышенную творческую активность. Де, а мы?!
И тут же в ответ появился куратор Пацуков, занявшийся вектором развития пермского современного искусства. И вот уже профессиональные кураторы начали работать с актуальными пермскими художниками.
Появился Открытый университет — раз уж люди приезжают сюда делать выставки и концерты, то параллельно они читают лекции местным художникам и музыкантам.
Музей начал преобразовывать ситуацию вокруг себя, иногда и в остроте неприятия того, что в нём происходит. Ведь когда у города появилась новая институция и к ней приковано всё внимание, другим музеям становится обидно.
Нам говорят, «погодите, но у нас краеведческий музей очень ведь хороший!» Заинтересовались, пошли в запасники краеведческого музея и убедились: действительно, хорошие запасники.
С одной стороны, краеведческий музей по профилю своему должен показывать этнографические объекты, но, с другой стороны, в запасниках-то у него палеонтология, которая при правильной подаче в сто раз интереснее и этнографии, и современного искусства.
— Начинается актуализация того, что имеется в запасниках?
— Не только запасники, но и что-то новое: как произошло с выставкой Кати Дёготь в областной галерее про «Кудымкар — город будущего». И, когда стандарты заданы, начинается какая-то совершенно иная жизнь. Качественно новая. Качественная. Новая.
Эдуард Бояков приезжает в Пермь и видит «Русское бедное», говорит: «Я хочу быть рядом!» — и предлагает фестиваль новой драмы.
В последний день бояковского фестиваля на каком-то диспуте я впервые сформулировал и произнёс определение Перми как культурной столицы.
— И какая была реакция пермяков?
— Недоброжелатели тут же начали возражать: «Какая культурная столица?! Посмотри на наши грязные улицы…» Один раз сказали про грязные улицы, два раза сказали, тридцать раз сказали…
Сегодня Надежда Кочерова, заведующая городским отделом культуры, долбит заведующих чистотой в городе. Сегодня она наиболее активный человек, работающий с нами по созданию комфортной среды.
Меняем систему коммуникаций, ставим в Перми различные скульптуры…
Создав феномен, позволяем ему разворачиваться во все благоприятные ему стороны, исходя из конкретных условий вот этого конкретного городского пространства.
— Как снежный ком?
— Он должен создавать и группу сторонников, и группу оппонентов, то есть замутить здесь живую жизнь, которой до этого не было.
Важны изменения сами по себе, ибо они дают динамику. Мне говорят, «вот, в Перми было три музея, ты добавил ещё один…» Если мы говорим о современном городе, то ему необходимо добавить динамики постоянных изменений…
— А что такое современный город? Современная архитектура, построенная рядом с историческим центром?
— Практически весь Нью-Йорк построен после Второй мировой войны, особенно выдающихся зданий, относящихся к историческому наследию, в нём не так много.
Дело не в недвижимости, современный город прежде всего темп жизни. Темп изменений, который мы и должны задавать и затем отслеживать.
— Темп в Перми сегодня задаётся в том числе и с помощью фестивалей. Кажется, писатель Алексей Иванов придумал понятие «фестивализация культуры»…
— Культурная столица — это по определению город, в котором происходит масса культурных событий. В том числе и без всяких фестивалей, как это и происходит в Нью-Йорке или в Лондоне.
Ну нет в Перми своего постоянного генератора культурных мероприятий, поэтому мы и упаковываем культурную жизнь города в фестивали.
В этом году прошло 15 фестивалей, каждый из них в среднем шёл три-четыре дня, это означает, что Пермь два месяца в году жила насыщенной культурной жизнью.
— А сколько нужно в идеале?
— Восемь. Но пока два. И пока мы будем добирать до восьми, будут проходить фестивали. Но как только Пермь сама сможет генерировать культурные события, потребность в фестивализации отпадёт самым что ни на есть естественным образом.
Когда культурная среда сама начнёт воспроизводиться, дирекцию фестивалей следует распустить за ненадобностью.
— Тебя обвиняют в том, что ты привозишь в Пермь столичных варягов, делая им «красиво» за счёт местных деятелей культуры…
— Невозможно создать зоны обособленного комфорта только для приезжих или же только для местных мастеров культуры.
Люди должны приезжать в Пермь работать. Но ты не можешь создать хорошие условия для пермских художников или писателей, если не создашь комфортные условия и для приезжих.
Либо все, либо никто. Художник не хочет (да и не может) быть частью закрытого анклава, он хочет мировой карьеры и выступлений в освещённой зоне. В ярко освещённой.
И если ты создаёшь эту ярко освещённую сцену, то она начинает привлекать всех. Более того, если ты приглашаешь мощные сторонние силы, то тем самым ты и создаёшь эту яркость.
— Можешь привести конкретные примеры влияния пришлых людей на местный художественный контекст?
— Показательна в этом смысле история с пермским скульптором Алексеем Залазаевым, открывшим недавно выставку в одной из лучших парижских галерей.
Или история медиахудожника Сергея Тетерина, который недавно участвовал в венецианской выставке, посвящённой памяти Маринетти.
Делаешь крупное событие, на него приезжают известные международные эксперты, заодно посещающие мастерские художников. Создание открытой площадки способствует расширению знания друг о друге. И, как следствие, возрастание объёмов культурного обмена.
— Каковы его индикаторы?
— Да очень простые. Сначала люди приезжают показать свои работы. Потом приезжают работать и показывать. Затем уже жить, работать и показывать.
— Возможен ли перенос пермского опыта на иные регионы?
— Есть притча про видение трёх разных людей. Всех их спрашивали одно и то же: «Ты что делаешь?» — но отвечали они по-разному. Первый ответил: «Я кирпичи ношу». Второй: «Я дом строю». Третий: «Я счастья хочу».
Я о том, что крайне важно понимать целое. Если кто-то захочет наши наработки в пермском проекте использовать для себя, для своего города, важно, чтобы он понимал не какие-то формальные моменты («сейчас я открою музей и будет вам счастье»), но логику и суть феноменологического подхода.
Ведь в каждом регионе можно и нужно делать что-то особое, другое. Исходя из его специфики. Важно понимать, что мы создаём не корпорацию, но ситуацию.
В отличие от министерства культуры, мы воспринимаем всё, что происходит в культурной сфере региона, как своё дело.
При этом у нас всегда есть чёткое разделение степеней участия: вот тут мы действуем (создание флагманских институций), а вот здесь содействуем (если институции уже функционируют, им следует придать новый импульс); а вот тут создаём условия.
— Как можно создавать условия?
— Это означает, что в городе есть какие-то люди, которых, возможно, мы даже не знаем, но которые хотят реализации своих проектов. Так вот, им надо создать условия, в которых им было бы проще проявлять себя.
А ещё мы договариваемся: в мире нет ни одного города, который способен создать реальный культурный котёл с помощью собственных ресурсов.
Поэтому важно договариваться с жителями других мегаполисов, чтобы они приезжали и помогали двигать местную ситуацию. А для этого следует создавать шлюзование постепенного перехода количества в качество.
Ведь если ты создал в городе театр самого что ни на есть серьёзного уровня, то дальше ты должен думать о создании системы шлюзов, чтобы эта ситуация с театром работала на всех, а не только на этот конкретный театр. Идеально, если на все театры региона.
— Кстати, про регион. В Перми всего много, а что происходит вокруг Перми, в крае?
— Сейчас эти самые шлюзы и создаются между городом и краем. Минторг делает специальные автобусы, которыми можно воспользоваться, если ты покупаешь билет в пермский театр. Увозит и привозит.
— Мы говорили с тобой об общей картине процесса. Давай перейдём к основным его двигателям. Делателям. Всё ведь, как я понимаю, началось в Перми с инициативы сенатора Гордеева?
— Серёжа Гордеев — единственный из всех нас, кто ещё до начала проекта что-то думал в этом направлении, что-то предполагал. Он много помогал через свой фонд «Новый авангард», особенно на первых порах, например, «Русское бедное» делалось на его деньги.
Спонсоров много, но людей, способных предвидеть ситуацию, практически не бывает, Гордеев — исключение. Он же очень долго бился над ситуацией, пытаясь объяснить Чиркунову и Шубину, что следует делать, чтобы сдвинуть ситуацию в Перми, но что-то не получалось, ситуация буксовала.
— Что же не получалось?
— По вполне простой причине: аппарат есть аппарат, правительство края есть правительство края. Существуют тысячи причин, по которым не получалось.
И музей Гордеев увидел как машинку, способную расшатать ту самую систему, с которой у него буксовало, и привести к той ситуации, в которой всё начнёт получаться.
Ему понравилась идея «Русского бедного», мы запустили этот проект. Ситуация тогда складывалась иначе: Гордеев хотел, чтобы это была частная институция. Музей современного искусства Сергея Гордеева.
Я был на это готов, но вмешался экономический кризис, откорректировав позицию Серёжи, он от этой идеи отказался, но к тому моменту Чиркунов уже получил заряд от «Русского бедного»; Олег увидел, что выставка людям нравится, и тоже начал видеть перспективу, перехватив у Гордеева инициативу.
Гордеев — член Совета Федераций; раз в год он должен, как и все сенаторы, выступать на общем собрании. И когда Серёжа, выступив, пригласил всех в Пермь на «Русское бедное», то его там едва ли не подняли на смех: какой-то там музей…
Решили, что он неадекватен.
— Как думаешь, почему?
— Одна из наших больших проблем: люди не видят ничего, кроме того, что непосредственно их окружает. При этом они ездили за границу и видели другие миры. И всё равно, после того как они перестают быть туристами и становятся законодателями, министрами, они перестают воспринимать что-либо стороннее.
— Шизофреническая раздвоенность сознания?
— Да. Но вернёмся к Гордееву. Так как сфера его личных интересов — архитектура, то важнейшим его вкладом является то, что он, вопреки всевозможным юридическим сложностям (и в Перми до сих пор на нас какое-то дело лежит), фактически продавил то, чтобы мастер-план города делали лучшие в Европе разработчики во главе с голландским архитектором Кейсом Христиаансэ, важным архитектурным светилом.
Понятно, что у города крайне сложная планировочная ситуация. Один факт, что набережная отрезана от города железной дорогой, может поставить в тупик. Но голландцы справились и с этой проблемой.
Кроме того, при низкой плотности населения Пермь очень и очень разбросана, транспортная инфраструктура этого подчас не выдерживает. Проблем много.
Если то, чем я занимаюсь, даёт результаты уже вчера (как и сегодня, и завтра), то темы, предложенные Гордеевым, смогут давать отдачу, ну, десятилетия через два. И в этом кроется дополнительная сложность понимания того, что он делает и хочет сделать.
— То есть мастер-план потихонечку осуществляется?
— Конечно. Уже начали с набережной, поскольку самая острая проблема центра Перми — отсутствие хорошей набережной. Взялись, и город тут же преобразился.
Я уверен, что как только у нас появится комфортабельная набережная, вся городская жизнь переформатируется.
— А зачем вся эта головная боль Чиркунову? Ведь реально же сдвинуть город с привычного образа места не просто сложно, но категорически сложно…
— Мы привыкли, что у нас существует два типа политических лидеров: «хозяйственник» (Лужков) и «харизматик» (Ельцин). Чиркунов представляет из себя другой, третий, тип человека, постоянно думающего над инструментами улучшения.
Назовём представителей этого третьего типа социальными технократами: Чиркунов верит в механизмы и всё время думает, ну, например, о мотивациях людей.
По самым разным индикаторам развития Пермский регион сейчас второй в стране после Тюмени. Чиркунов достигает этого подъёма самыми разными, подчас нестандартными и непрямыми способами воздействия.
Например, он взял и пробил профессорам добавку за публикации научных трудов в специальных зарубежных журналах. 30 000 рублей за статью.
Ну, добавил и добавил. Но это приводит к каким-то боковым результатам. Профессура, помимо преподавания, начинает заниматься научной работой. И начинают работать консультантами на высокотехнологическом производстве. Наконец, студенты, видя перспективу, с большей охотой поступают в аспирантуру.
Хотя Чиркунов экономист, главное для него — выстроить правильную мотивационную схему. А ещё он не принимает к рассмотрению проекты, у которых нет моторчика в виде горящего идеей человека.
Проект может и поменяться, главное, чтобы был человек, для которого важно этот проект осуществить…
— Ну да, ведь и ты в первый раз оказался в Перми совсем с другими целями, когда сопровождал Илью и Эмилию Кабаковых, пожелавших построить в Перми место для встречи инопланетян…
— Гордеев тогда хотел, чтобы десять известных в мире скульпторов поставили в Перми десять современных объектов. И, кстати, постепенно мы его реализуем…
— И Кабаков будет?
— Может быть, будет. А может быть, нет. Чиркунов увидел меня, заинтересовался и дальше начал выяснять, чем меня можно привлечь. Ага, созданием музея.
Точно так же он работал и с Эдиком Бояковым — привлёк его возможностью создать новый театр, а сейчас Эдик уже продюсирует экономический форум и занимается проработкой проекта киностудии.
Таков, собственно, и есть секрет успеха стратегии Олега Чиркунова — поставить правильно замотивированного правильного человека на правильное место.
— А каковы его собственные мотивации?
— Он из бизнеса и особой политической карьеры (а такие возможности у него, разумеется, были) делать не хочет. Но он хочет оставить что-то после себя.
Если с ним поговорить, то хорошо это понимаешь. Например, он сетует, что за последние двадцать лет в городе не построено ни одного приличного здания, которым можно было бы гордиться.
Не воспоминания о периоде его правления, но нечто весьма и весьма конкретное. И это его серьёзно, между прочим, мотивирует и возбуждает возможность изменить, переломить ситуацию в лучшую сторону.
— А как Чиркунов относится к современному искусству?
— Прежде всего Чиркунов — человек любопытный. Ему интересно. Первый раз мы вместе с ним пошли на «Винзавод», и там тогда ещё была галерея, которую делала Оля Свиблова. Он посмотрел выставку и сказал: «Ну очень интересно. Только какое отношение всё это имеет к искусству?»
Сейчас он уже начинает включаться в этот процесс, а «Русское бедное», как и большинство пермяков, он полюбил сразу. И этого вопроса, «какое это имеет отношение к современному искусству», уже не задавал. Он включился в ситуацию сразу же, у него на ней есть любимые работы, но сказать, что Чиркунов интересуется искусством так же, как Лужков, это сильно преувеличить.
— А Лужков интересуется искусством?
— Конечно, интересуется. Просто у него вкус дурной.
— Алексей Иванов спрашивает, зачем городу ещё один музей, в котором выставляются пришлые художники, когда в Перми уже есть областная картинная галерея…
— Когда мы пошли с Чиркуновым в картинную галерею, я показал ему на втором этаже западноевропейское искусство, а на первом — Куинджи, Репин, Айвазовский, Гончарова, и никто из них никогда не имел никакого отношения к Перми.
И, кстати, первая выставка именно с пермской пропиской в этом музее была сделана московским куратором Катей Дёготь. Оказалось, что в экспозиции картинной галереи висит только один пермский художник (другой, не тот, известный классик) — Верещагин.
Когда ты формируешь культурное наследие, важно место встречи, а не прописка художника. В Пушкинском музее, центре российского культурного наследия, российских художников тоже представлено раз-два и обчёлся (да и то в филиале Музея частных коллекций), а главное в нём — французские импрессионисты.
Но мы создаём ситуацию, в которой пермской художественной общественности существовать гораздо эффективнее. И для этого мы с тобой можем сравнить Одессу и Ростов, два города, давшие московской арт-сцене огромное количество первоклассных художников.
Но сами-то эти города в культурном смысле выглядят совершенно провальными! Да, целый выводок мастеров появился в этих городах, но, как только возникла такая возможность, все они уехали в Москву и в Киев.
Это означает то, что если не заниматься созданием среды, когда или всем хорошо, или никому, ничего не выйдет.
— На какой стадии развития сейчас находится пермский культурный проект? Какие перед ним стоят первоочередные задачи?
— У нас есть несколько индикаторов развития и главный из них — работа с туристами, поэтому всё замеряем июньскими цифрами. Второй важный индикатор — уменьшение в финансировании наших мероприятий доли краевого бюджета.
В этом году мы начали работать с муниципалитетами и создали фонд для спонсорского сотрудничества с пермским ЛУКОЙЛом и другими крупными корпорациями.
Кроме этого, нам важно добиться от российского Министерства культуры для Перми статуса экспериментальной площадки, поскольку Минкульт может финансировать только подведомственные ему площадки, а, как ты понимаешь, пермские процессы охватывают куда как большее количество институций.
— Меня поразило, что, будучи главрежем самого большого в Перми драматического театра, Борис Мильграм пускает к себе под крышу конкурирующую организацию — театр «Сцена-Молот» Эдуарда Боякова. Он что, совсем не боится конкуренции?
— Боря — уникальный человек, сделавший ставку на пермский культурный проект. «Пермь — культурная столица» — ставка всей его жизни.
При том, что, как театральному человеку, Мильграму важно репетировать спектакли, однако участие в большом деле для него всё-таки важнее.
Хотя следует сказать, что за последние два года Борис куда-то продвинулся и как театральный режиссёр — в достаточно рискованную зону микса, которая мне крайне симпатична.
И, войдя во вкус, он полностью отдаёт себя реализации нашего проекта. И если встаёт вопрос сделать что-то для Перми, то он, вне зависимости от своего отношения к тому или иному явлению, будет это делать.
А делает он… Когда надо, Боря превращается в бульдозер. Он ведь крайне серьёзно воспринял идеологию проекта, в котором, например, написано, что «столица — это место, в котором существует конкуренция…»
— Почему Мильграм является идеальным министром культуры?
— Потому что он не боится себя тратить. Обычный чиновник очень чётко рассчитывает ресурс теребления начальника. Следовательно, он высчитывает: «Нет, вот с этим я не пойду, вот с этим тоже, а вот этот вопрос важный…»
Боря готов доставать Чиркунова по любому поводу. Для того чтобы губернатор выделил кому-то квартиру, он может ему плешь проесть. Постоянно ходит к начальнику с самыми разными вопросами, не боясь показаться мелочным и настырным.
Удивительное качество человека полностью отдаваться работе на результат, а не высчитывать собственные дивиденды. Мильграм действует. И это срабатывает. Потому что таких людей мало, а он ещё и с напором.
Вот Олег и говорит, что если бы другие министры краевого правительства действовали так же, как Мильграм, Пермь была бы столицей не только культурных процессов, но и, например, промышленных и каких угодно.
Ведь раньше Боря существовал внутри театральной среды, не сильно реагировавшей на искусство, и вдруг появился шанс создать универсальную среду, в которой каждый художественный жест имеет значение.
Сейчас мы летели самолётом и нам дали газету «Бизнес-класс». Боря с гордостью продемонстрировал её и сказал удовлетворённо: «Ну в каком ещё регионе половина материалов экономической газеты будет связана с вопросами культурного строительства?!»
— Можно себе представить, что где-нибудь в Новосибирске или на Алтае есть такой же министр культуры, не боящийся себя тратить. Будет ли у него получаться так же, как у Мильграма? Иными словами, насколько уникальна эта смычка Чиркунова и Мильграма?
— Уникальным в Перми всё-таки является то, с чего мы начали наш разговор: губернатор воспринял нашу схему, в которой искусство является средством для решения его, губернатора, проблем. Все остальные смычки происходят позже.
Кто-то в газетах задаётся вопросом: «Какова природа влияния Гельмана на Чиркунова?» Очень простая, никаких личных или тайных пружин: мы предлагаем то, что ему нужно. И то, что работает.
Другое дело, что на других территориях воплощение может сложиться не таким ярким, как в Перми, потому что, конечно, нам повезло сложить картину именно из тех составляющих, которые живут и работают именно в Перми.
Правильно выстроенные коммуникации влияют на качество и масштабность результата, но начинать надо именно с понимания того, что искусство — это не социалка, которой следует помогать, а это система, помогающая решать насущные вопросы.
Скажем, новосибирский губернатор интересуется искусством больше, чем Чиркунов интересовался искусством в период до «Русского бедного». И он активно помогал, скажем, новосибирской опере, но делал он это в модальности «помощи».
Поэтому культурная политика должна стать частью большой политики.
Беседовал Дмитрий Бавильский
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- С картинки в твоём букридере.
В Пермском Музее современного искусства открылась выставка «Родина», собранная Маратом Гельманом из самых эффектных произведений последних лет. - Горячая точка.
- «Я люблю П».
На открытии выставки 15 марта выступили Марат Гельман и Николай Новичков и пообещали всем культурную жизнь. - Они идут!
Знаменитые «красные человечки» появятся в Сколкове. - Пермь — что за зверь?
Перевод статьи в New York Times о пермском проекте, опубликованный в «Живом журнале» Марата Гельмана. - Электродрель, попробуй скрипку .
Фестиваль «Франкофония» в Перми. - Вячеслав Хахалкин: «Жители Перми должны стать активными».
Репер Сява о том, что будет, если кинуть пацана, и о многом другом. - На краю Европы, в регионе надежды.
В Перми прошёл фестиваль наблюдений за обычными людьми. - Как пережить конец жизни — 2.
Искусствотерапия для пожилых: 90-летние студенты Саши Галицкого на Пермской биеннале. - Павел Печёнкин: «Я чувствую себя свободным человеком в стране, где открылись перспективы».
В Перми стартовал X Международный фестиваль документального кино «Флаэртиана».
