Спектакль «Компании майского жука» из Франции — театральное чудо, принуждающее размышлять о природе русского артиста. О том, где таких артистов встретишь, из каких российских школ могут при наличии желания выпуститься такие же свободные, всё могущие артисты.
«До свидания, зонтик» ещё будет идти на сцене Малого театра до конца июня. Залы уже полны — публика моментально чувствует, где необычайно резко бьётся театральная жизнь.
Спектакль «Компании майского жука» из Франции — действительно театральное чудо, но оно принуждает нас размышлять о природе русского артиста.
И прежде всего это размышление о том, где таких артистов встретишь, из каких российских школ могут при наличии желания выпуститься такие же свободные, всё могущие артисты.
На сцене полтора часа два седых сорокалетних дядьки, тайка, китаянка и индианка (по ощущению, на самом деле откуда они — не знаю) дурачатся, куролесят и веселятся так свободно, так раскованно, так свежо, захлёбываясь от духа игры, который живёт в них.
Их тела — совершенны. Они, как актёры-сверхмарионетки, могут всё на свете. Это компания идеальных артистов.
У них талантливое тело.
В них — роящийся и зудящий клубок хулиганства.
Их мучает демон игры.
Они свободны телом и душой.
Они в неистовом кайфе от того, что им дали наконец подурачиться, поиграться, пофигачиться на сцене. Их не кормили три дня, мучили, не давали на сцену вступить — и вдруг выпустили, разрешили. И они дорвались.
Как говорит наш российский драматург Николай Коляда, «мама ушла на работу. Дурачьтесь, цепляйте мамины бусы и туфли, выпендривайтесь перед зеркалом!».
Артисты-дети, ничего не стесняются, ничего не переживают, иронизируют над собой. Играют в своё удовольствие. Они в экстазе от чувства свободы — и дарят залу это безграничное чувство свободы.
Хулиганят, безумствуют, делают феерические аттракционы и кульбиты. Клоуны, перформеры и акробаты в одном лице.
Выезжают на немыслимых агрегатах из металла, висят на шнурах, ходят на четырёх конечностях животом вверх и лают, в самом начале спектакля с колосников с бешеной скоростью разматывается гигантская косичка из множества канатов, напоминая строгий суфийский танец.
Набор сцен абсолютно без всякого смысла, без всякой логики, без создания единого образа, без психологии и философии, без нюансов и как будто без ответственности. Ни начала, ни конца — начали с одной сценки, потом другая, третья и... последняя.
Но на сцене — дух изобретательного, виртуозного театра. На сцене играет всё — от начала и до конца. Нет предмета, нет мускула, который бы не играл.
Вот лучшая, на мой взгляд, сценка. Актёр упражняется с веником и показывает нам, что не он орудует веником, как ниндзя нунчаками, а, как только он попадает к актёру в руки, веник сам начинает приводить в движение его мускулы.
Дэвид Блейн, уличная магия! Самопроизвольность физиологических реакций — это вообще главная тема этого спектакля. «Мы не виноваты, что наши мускулы так дёргаются», — нам как будто бы всё время говорят артисты.
Другой актёр держит в руках большую карту, и, соответственно, он показывает нам, что не он управляет картой, а карта «играет» его: актёр № 2 бешено кружит по сцене, хрипит от негодования, нервничает, весь в судорогах — вроде как турист, как собака носится по улицам города с высунутым языком и не знает, как себя успокоить.
Дальше артист с веником и артист с картой обмениваются предметами. И, стало быть, веник и карта делают с чужими персонажами всё то же самое, что с их владельцами.
Актёры переглядываются, понимают, что это их обоих не устраивает, что «колбасит» их не по-правильному, отдают друг другу эти предметы и ужасно радуются, что вновь обрели тот «предмет-мучитель», который их «колбасит» так, как им нравится.
И упиваются каждый своими движениями, безумствуя от вновь обретённого «родного» кайфа.
И вот русский артист рядом с ними, со своей русской школой. Перегруженный системами и психологией, нюансами и сверхзадачами, морализмом и тяжким грузом классики, ответственностью и необходимостью проявлять индивидуальность, строить роли.
Грузные, несвободные артисты, у которых эта anima allegra (живая душа) запрятана где-то глубоко внутри совести. Русский артист не сыграет такой спектакль, я вас уверяю. Физиологически не сыграет.
И в этом «Зонтике» нет лидеров, нет артистов-премьеров, никто не выпячивается, не тянет одеяло на себя. Юрия Любимова с точки зрения традиций русского театра всегда обвиняли в том, что в его таганской труппе есть только ансамбль, но нет артистов с большой буквы. И мне всегда казалось, что это самая фальшивая идея и претензия, которая только может быть.
И такой ансамблевый театр, где актёр — только функция, тоже нужен. Театр, где объект интереса — это самый дух игры, актёрская стихия. Где все участники равномерно стараются на общий результат.
Я не против русской школы. Она прекрасна. Но не универсальна. А очень хочется театра разнообразного, немонотонного, каким он по преимуществу в России является.
Чеховский фестиваль, равно как и многие другие фестивальные и гастрольные проекты, принес за последнее время в московский оборот другой театр, многоликий театр.
Театр мировой — он разный, где российские театральные традиции — лишь небольшой сегмент. Это надо осознать и принять как должное, как то, пожалуй, что наша земля — лишь небольшая, незначительная часть вселенной.
Ещё смешная деталь. Французы играют в Малом театре, и арьерсцена полностью оголена. Где-то вверху висит огромнейший лик Христа, который, очевидно, ни в один сценический карман не помещается, — к какой-нибудь исторической хронике Малого театра.
И вот наглядное сравнение — на сцене у них, французов, бесконечное лицедейство и свободолюбивая весёлость, торжество, пиршество жизни, здесь, у нас, — морализм и суровая постность лиц.
Нельзя, де, шалить на сцене, нужно нести миссию.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
