Свой вариант «львиной доли» предлагает «актуальная поэзия»: все маленькие, все черненькие, все прыгают. Все при первой удобной возможности наскакивают друг на дружку. В хорошем смысле наскакивают. Самоирония отсутствует как таковая.
Три торговые сети предлагают готовую одежду петербуржцам нестандартных размеров (начиная с XXL) — «Три толстяка», «Львиная доля» и «Великие люди».
В основе каждого бренда своя философия. «Три толстяка» предлагают покупателю отнестись к особенностям своего телосложения и комплекции иронически трезво. «Львиная доля» настраивает на символически самоуважительный лад. И наконец, «Великие люди» бесстыдно льстят заказчику.
Как там, кстати, у Гете (в переводе Пастернака)? «Эй, посторонись, плотва, мелюзга, младенцы! Выступают существа плотных корпуленций!»
А полвека назад все мы, умственно развитые мальчики из хороших семей, играли с интеллигентными тетушками в интеллектуальную игру «Великие люди».
Смысл игры заключался в том, чтобы, уложившись в заранее условленное число вопросов и ответов (как правило, пятнадцать), методом отсечения лишнего опознать загаданное историческое лицо по такой примерно схеме.
— Мужчина?
— Да.
— Он уже умер?
— Да.
— Иностранец?
— Нет.
— Государственный деятель?
— Нет.
— Полководец?
— Нет.
— Писатель?
— Да.
— Поэт?
— Да.
— Пушкин?
— Да!
Это случай элементарный, поэтому мы и уложились в восемь вопросов. В противном случае игра бы продолжилась:
— Пушкин?
— Нет.
— Лермонтов?
— Нет.
— Некрасов?
— Нет.
— Маяковский?
— Нет.
И тут ты объяснял тетушке (или, наоборот, она тебе), что она жульничает, потому что по разряду «великие люди» у нас в отечестве проходят только четыре поэта, а какой-нибудь Державин, Тютчев или Блок уже не канает.
Другое дело, если бы мы заранее договорились о том, что играем в «Великих поэтов»… или в «Великих композиторов»… или в «Великих полководцев»…
Примерно в те же игры играло с нами и государство.
«Великим людям» ставили памятники. А дважды Героям Социалистического Труда — прижизненные бюсты на малой родине. В их честь называли города, заводы, пароходы и стадионы. Книги о них выходили в серии «Жизнь замечательных людей».
У «великих поэтов» выходили собрания сочинений, у «выдающихся» или опять-таки «замечательных» — собственные тома в «Библиотеке поэта» с дальнейшей градацией: у одних в Большой серии, у других — в Малой, у третьих — и в Большой, и в Малой.
Одних исторических деятелей производили в «пламенные революционеры» (по названию одноименной книжной серии), других — нет.
Наряду с официальной иерархией, существовали полуофициальная и подпольная.
Играя в «Великих людей», можно было задумать Троцкого. Или Фрейда. Или генерала де Голля. Играя в «Великих поэтов» — Пастернака, Гумилева, Цветаеву. Играя в «Великих художников» — Дали, Шагала, Филонова. Тетушки были настроены либерально…
Сейчас всё это не то чтобы умерло, но, если так можно выразиться, пущено на самотек. Предано на волю ветра и волн. Отдано во власть рынка.
Вместо «пламенных революционеров» — цари и святые (хотя про революционеров с некоторых пор можно уже по новой). Вместо «Жизни замечательных людей» — пусть и не надолго, «Жизнь запрещенных людей».
Первая Коммунистическая улица имени Солженицына!
В советское время всесоюзно славился Симферополь со своими улицами — Первый Коммунистический тупик и Второй Коммунистический тупик.
Вот как раз во Втором Коммунистическом тупике (а не на улице Солженицына) мы сейчас, похоже, и находимся.
Пусть цветут сто цветов, пусть продают сто чаёв, но спросом у покупателя пользуются всё равно всего пять-шесть сортов.
«Форд» может быть любого цвета, если этот цвет черный.
Все звери равны, но некоторые всё же равнее других.
Примечателен выдающийся коммерческий успех возобновленной серии «ЖЗЛ»: более-менее беллетризованные жизнеописания превратились из литературного жанра в особый вид книжной продукции со своими прямо-таки промышленными параметрами!
Здесь широко практикуется семейный и бригадный подряд. Дело дошло до того, что в регламент литературной премии «Национальный бестселлер» внесено уточнение: начиная с отчетного года книги и рукописи в формате «ЖЗЛ» к конкурсу не допускаются.
Мера неприятная, но вынужденная: жизнеописание «правильного» замечательного человека автоматически получает несколько очков форы по сравнению с произведением обыкновенного прозаика, пишущего про заек, — симпатизируя, допустим, Булгакову или тому же Солженицыну, члены жюри голосуют именно за них, а в результате голоса достаются автору той или иной компиляции.
Не говоря уж о том, что компиляция на грани переписывания чужих работ (простого переписывания или несколько усложненного систематическим перевиранием) — основной производственный метод присяжного биографа.
Полагаю, в самое ближайшее время примеру «Нацбеста» поневоле последует и «Большая книга».
При любопытных обстоятельствах познакомился я пару лет назад с заведующим редакцией «ЖЗЛ» Владимиром Эрлихманом.
Свел нас на книжной ярмарке один петербургский литературный критик.
Которому в неофициальном порядке (и отнюдь не со стороны издательства) было сделано предложение написать в «ЖЗЛ» о Борисе Слуцком. И который успел уже привлечь в соавторы литератора-фронтовика, личного друга Слуцкого и вообще человека чрезвычайно достойного.
Как вдруг выяснилось, что в номенклатуру «ЖЗЛ» (формируемую, напомню, не директивами, а рынком) покойный поэт категорически не входит.
Что и объяснил расстроенному критику Эрлихман. И с чем, увы, не мог не согласиться и я — не только как издатель (в недавнем прошлом), но и как участник игры в «великих людей» (в далеком детстве).
Слуцкий — поэт значительный, и в «Большую библиотеку поэта» он попал по праву, но этим его «замечательность», строго говоря, и исчерпывается. И в «ЖЗЛ» ему, понятно, не место — ни по законам рынка, ни по справедливости.
А кому место?
Сама по себе серия «ЖЗЛ» весьма неоднородна по качеству отдельных выпусков, даже если сузить игру в «великих людей» до масштабов игры в «великих писателей».
Правда, как вытекает из названия серии, речь идет не о «великих», а о «замечательных».
Но как соотносится одно с другим?
Да и все аналогичные синонимические ряды — имеется ли в них сколько-нибудь строгая иерархическая градация, да и насколько они на самом деле являются синонимическими?
Великий, гениальный, выдающийся, крупный, чрезвычайно одаренный (или талантливый) и так далее.
А вот Евгений Лесин в последнем «Экслибрисе НГ» ведет речь о «поэтах первого ряда», причисляя к ним Пушкина, Маяковского, Бродского и Воденникова (последнего, надо полагать, иронически, хотя не уверен).
А Наум Коржавин чуть ли не полвека назад говорил нам, студийцам литературного клуба «Дерзание» при ленинградском Дворце пионеров: «Я маленький поэт — и этим горжусь!»
Интересно, гордится ли до сих пор?
А вот Иосиф Бродский говорил Соломону Волкову о верхушке пирамиды — о той верхушке, на которой в принципе не может быть никакой иерархии: все там великие.
Но ведь Бродский разговаривал с Волковым (да и не с ним одним), как Мефистофель с Вагнером (не с композитором, объясняю для самых умных, а всего-навсего с простодушным персонажем из первой части «Фауста»).
Он над собеседником издевался.
Можно ли ему верить?
Нас мало, нас, может быть, трое (по Пастернаку) или четверо (по Вознесенскому).
Арсений Тарковский, составляя собственный реестрик, пропустил Цветаеву, и она, влюбленная в красивого юношу, ответила возмущенным стихотворением.
Свой вариант «львиной доли» предлагает «актуальная поэзия»: все маленькие, все черненькие, все прыгают…
Все при первой удобной возможности наскакивают друг на дружку.
В хорошем смысле наскакивают…
Самоирония отсутствует как таковая.
Скажешь, допустим, «ахматовским сиротам», что они-то и есть «три толстяка», а они возразят, что это, мол, про Евгения Рейна, да и тот на старость лет самым драматическим образом изголодался и исхудал.
Зато у магазина «Великие люди» жаждущие и страждущие толпятся задолго до ежеутреннего открытия.
Бывалые люди занимают сразу две очереди — одну к прилавку, другую — к кассе.
И разумеется, пропускают «своих» без очереди.
И разумеется, на пушечный выстрел не подпускают «чужих».
Торгуют-то во всех трех магазинах одним и тем же.
И никаких тебе, понимаешь, уценок и скидок.
Никаких распродаж!
Никакой халявы!
Но потенциальные покупатели об этом, похоже, даже не догадываются.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Прирастать бывшим CCCР.
Горе-государство Владимира Лорченкова. - Бугага за Говняным лугом.
Над кем смеётесь, над Колядиной или над собой? - Цеховики, наденьте ордена.
Как быть с глаголом «вставлять»? - Выйти из гетто.
Мы наблюдаем сегодня крах кураторского проекта русской поэзии. Того самого, что превратил её в гетто. - Форматируя «Литературную матрицу» (4).
Топоров наконец заканчивает приём экзамена у авторов двухтомника. - Форматируя «Литературную матрицу» (3).
Однако продолжаем провиденциальный экзамен. - Всем зачот.
Форматируя «Литературную матрицу» (2). - Как обмануть профессора?
Альтернативный учебник или дополнительный? Или же, остановимся на определении из университетского жаргона, факультативный? - «Жестяной барабан» по-русски.
Роман «Человек-недоразумение» Олега Лукошина в журнале «Урал»: под видом интерната для умственно отсталых автор выводит наш отечественный интернет. - Там, за Говняным лугом.
Где-то там, за Говняным лугом в окрестностях Тотьмы, бродит Габриэль Гарсиа Маркес, выдавая себя за архангела Гавриила.
