Мистик Дюрер прожил жизнь в сомнениях. Практичный Кранах прекрасно чувствовал, что и когда нужно делать. Чего бы ни касалась его рука — кисти или кошеля с деньгами, — результаты оказывались превосходными.
Люксембургский музей долго пробыл на ремонте, и к тому времени, когда была анонсирована экспозиция «Кранах и его время», многие парижане успели разувериться, что помещение вообще возвратится к статусу выставочного зала.
Отметим, что идея «дворцы — народу» ничуть не революционна или по меньшей мере являет собой радикальный плагиат: Люксембургский музей, построенный в регентство Марии Медичи, был открыт в качестве выставочного зала для широкой публики в 1750 году, намного раньше Лувра, превращённого в музей в недоброй памяти 1793 году.
Без язв
Лукас Кранах был художником из народа, но не для народа. Непризнанность, сомнения в своих силах, творческие метания и, наконец, постоянное безденежье или, как сомнительная альтернатива, цеховые междоусобицы — все эти артистические язвы обошли Кранаха стороной.
Он родился крепким сметливым бюргером и оставался им всю свою долгую жизнь, несмотря на между делом полученное дворянское звание.
Кранах был придворным живописцем, служил самым могущественным и нетривиальным вельможам своего времени и переживал своих высокорожденных заказчиков одного за другим.
Место работ Кранаха — в настоящих дворцах или уж в таких дворцах, где гарь от революционных костров удалось оттереть и закрасить.
Современный зритель — это не люмпен с открытым ртом, не забывающий поскрести корявым ногтем позолоту на каких-нибудь завитках.
Современный зритель знает, что даже чистое искусство поддаётся анализу. Вот на такого-то зрителя, для которого не в новинку ни полотна Лукаса Кранаха, ни дворцы во всех их функциях, и рассчитана экспозиция.
Даже самый случайный из посетителей выставки вспомнит если не изысканно-рахитичных ню на густом тёмном фоне, то серию портретов Мартина Лютера или Филиппа Меланхтона, воспроизведённых во всех учебниках новой истории.
Ничего удивительного, наследие Кранаха огромно — около пяти тысяч картин, вышедших из-под его собственной кисти и из-под кисти художников его мастерской (авторство не всегда удаётся установить), и крупнейшие художественные галереи мира обычно имеют в своих коллекциях одну-две картины Кранаха.
Кроме того, основные картины растиражированы в миллионах репродукций и, наконец, оцифрованы и доступны онлайн в тончайших деталях.
Возможно, именно последнее обстоятельство способствует демократизации «живых» экспозиций: никаких верёвок, натянутых за полтора метра от экспонатов; к картинам можно подойти вплотную.
Возможность микровзгляда — одна из примет времени, так же как и необходимость макровзгляда, объясняющего контекста.
Контекст
Итак, займёмся контекстом. Лукас Кранах родился в 1472 (по другим сведениям — 1475) году в Верхней Франконии, в городке Кронах, от которого и происходит его фамилия.
О детстве и юности Кранаха практически ничего не известно. Фамилия его отца была то ли Мюллер, то ли Молер, то ли Малер. Впрочем, Малер — возможно, не фамилия, а род занятий: художник. Известно, что начальное обучение Кранах получил от отца.
Из школы отцовской Кранах попадает в дунайскую школу — этим термином в конце XIX века названо художественное направление, существовавшее в Вене при дворе императора Максимилиана I.
Именно в Вене Лукас из Кронаха стал подписываться как Lucas Cranach, на латинский манер заменяя «K» на «C». Кранах провёл в Вене четыре года. То ли к началу венского периода, то ли к концу относится поездка в Нюрнберг и знакомство с Дюрером.
История вяжет первый (из известных нам, конечно) интересный узел: Кранах (1472—1553) и Дюрер (1471—1528) были практически ровесниками, писали одних и тех же властителей и могли бы стать идеальными Кастором и Поллуксом немецкого Ренессанса, если бы оба не оказались бессмертны.
Дюрер — больше, чем просто художник, он полимат, ренессансный homo universalis. Кранах же заполняет своим крепким немецким телом и не менее крепким духом звание художника до последнего укромного закоулка. Ничего не торчит наружу, никаких провалов и пробелов. Чистое искусство — буржуазная концепция.
В немецком Ренессансе её практикует не мистик Дюрер, а крепко стоящий на земле бюргер Кранах. Так случается нередко: там, где на первый взгляд наблюдается прозрачнейшний пуризм, нужно предвидеть клубок противоречий.
У Кранаха не найдёшь оригинальных сюжетов. Все они заимствованы у коллег, и выставка даёт прекрасно это почувствовать.
Дюреровская меланхолия — продуктивное кабинетное состояние, оттенённое приличествующими случаю предметами. Кранаховская меланхолия — банальная грусть. Собака, ангелы, шар — все дюреровские детали повторяются и у Кранаха, но, кажется, единственная их цель — заполнить плоскость деревянной панели.
Новаторство Кранаха — только в стиле, и именно это — узнаваемость стиля — делает его художником Нового времени, а не специфические биографические обстоятельства.
Другие узлы
История завязывает ещё один интереснейший узел: в одно время и в одном месте оказываются величайший художник своего времени и величайший разрушитель — и всё это при дворе очень нетривиального правителя.
Впрочем, тут обошлось без руки судьбы: курфюрст саксонский Фридрих III Мудрый пригласил к Виттенбергскому двору обоих: и художника, и теолога.
Отсюда немалое количество портретов Лютера в разных возрастах жизни и в разных социальных и религиозных статусах. В тот момент, когда у отлучённого Лютера начинала зарастать ненужная теперь тонзура, Реформацию ещё можно было остановить. Католической церкви следовало бы предать анафеме Фридриха Мудрого.
Кранах и здесь показал себя настоящим художником: он рисовал своих святых и ангелов, и тут явился Реформатор (на деле же Революционер), и живописец не бросает на дорогу свои краски, не посыпает голову пеплом и не пытается пройти сквозь игольное ушко нового благочестия.
Он продолжает рисовать, достигая максимально допустимой сюжетной свободы да отдавая долг портретам Лютера в чёрных шапках, но оставаясь добрым католиком в той мере, какая была необходима, чтобы не перекрыть доступ к церковным заказам.
Дюрер тоже отреагировал на явление квазимессии практическим образом, хотя влияние Лютера на Дюрера не было таким уж большим.
Как и следовало ожидать, изысканный и просвещённый Дюрер не слишком увлёкся грубоватыми теориями мужлана Лютера. Но всё-таки Лютер оказывает кое-какое воздействие и на Дюрера, а именно психотерапевтическое.
Дюрер, как человек творческий, не был свободен от терзаний, метаний и глубокой удручённости. По Лютеру же, человеческая печаль есть воздействие тёмных сил и, следуя этой логике, нужно гнать от себя любую грусть, постоянно поддерживая себя в жизнерадостном состоянии.
Приходится признать, что Лютер — настолько мощная фигура, что интересен и полезен самым разным людям, порой совсем неглупым.
Учение Лютера оказалось достаточно универсальным, чтобы закрывать прорехи в индивидуальных, вовсе не протестантских мировоззрениях. Это только одно из противоречивых свойств протестантизма.
Не прелюбодействуй!
Казалось бы, протестантизм — учение морализаторское, ничего общего не имеющее с мистикой. Тем не менее протестантская мистика вполне существует, пусть исключительно теоцентрическая и ещё дальше отодвигающая человека от небес.
Протестантизм угрюм, антиэротичен, но его родоначальник отступил от целибата, был счастлив в браке и имел шестерых детей. (Кранах неоднократно писал и Катарину фон Бора, жену Лютера.)
Протестанты варварски забеливают фрески, выламывают статуи. Тем не менее все прекрасные в своей неправильности и своей каноничности, светящиеся на тёмном фоне тела богинь и граций написаны в эпоху Реформации, благодаря ей и вопреки ей.
На репродукциях не всегда заметно, что тёмный фон не так уж однороден: на нём масса выписанных золотом предупреждений в духе «Не прелюбодействуй».
Искусство, пытаясь распространиться на сопредельные области, переливается через край и порождает кризисы. Чистое искусство преспокойно допускает существование в бэкграунде занятий, казалось бы, несовместных.
Мистик Дюрер прожил жизнь в сомнениях. Практичный Кранах прекрасно чувствовал, что и когда нужно делать. Чего бы ни касалась его рука — кисти или кошеля с деньгами, — результаты оказывались превосходными.
При случае Кранах купил аптеку, книжную лавку, виноградник и издательский дом. Дюрер находился под влиянием итальянцев. Кранаху было достаточно влияния Дюрера.
В 1524 году Кранах вновь наносит визит Дюреру в Нюрнберге, результатом служит портрет Кранаха, выполненный Дюрером в технике серебряной иглы.
В 1528 году Дюрер умирает, а Кранах становится городским советником, позже — бургомистром. Дюрер, хотя и был женат, умирает бездетным.
У Кранаха было пятеро детей. Только один из них — Ганс Кранах — умер молодым, успев, впрочем, стать признанным художником.
После кончины Ганса крылатая змея — фирменная подпись мастерской Кранаха — чуть опускает крылья, прежде гордо поднятые вверх, но мастерская продолжает работать в полную мощность.
Даже политические пертурбации неспокойной эпохи отец и младший сын сумели использовать к собственной выгоде. Лукас Кранах Старший следует за попавшим в опалу герцогом Иоганном Фридрихом Великодушным, своим тогдашним заказчиком, в Аугсбург, где помимо прочего заводит знакомство с Тицианом.
Тем временем Лукас Кранах Младший возглавил мастерскую отца в Виттенберге, впоследствии его сын и внук продолжили династию.
Три дочери мастера Кранаха удачно вышли замуж и, насколько о них известно, прожили долгую жизнь. Бонус: от Барбары Кранах по прямой линии происходит мать Гёте, так что Гёте — потомок Кранаха в седьмом колене.
И ещё один бонус: по всей видимости, у Кранаха всё-таки есть оригинальная идея, причём далеко не тривиальная. Картина «Золотой век», к сожалению, не входит в экспозицию, хотя и существует в нескольких вариантах.
Нагие парочки, нежащиеся на изумрудной траве, могут позволить себе столь прекрасное времяпровождение не потому, что зла не существует, а потому, что от внешнего мира их отделяет надёжный забор.
Кажется, искусствоведам так и не удалось установить, где Кранах позаимствовал идею забора.
Золотой век — понятие не хронологическое и не мифологическое. Золотой век есть всего лишь умение отделить себя от ужасающе перманентной тщеты мира.
Кажется, в этом и состояло главное дарование Кранаха, а остальное — техника. Отсюда ещё одно, прикладное значение выставки, которое наверняка бы одобрил мастер Кранах: нужно учиться не только на чужих ошибках, но и на чужой безупречности.
Выставка «Кранах и его время» открылась в Париже в Люксембургском музее 9 февраля, продлится до 23 мая и пока, как ни странно, не собирает больших очередей.
Март 2011, Париж
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Герцен: на берегу утопии.
6 апреля самому недооцененному русскому классику исполняется 200. - Светлый ручей.
Две записи фортепианных концертов Шостаковича: Денис Мацуев и Валерий Гергиев от лейбла «Mariinsky» и Александр Мельников и Теодор Курентзис от Harmonia Mundi . - Маэстро, браво!
4 марта 1678 родился Антонио Вивальди. - Вместо Мацуева.
Недавние концерты молодых пианистов А. Лубянцева и Ю. Фаворина показали, что новое поколение исполнителей ищет спасение в лирике. - О сумасшествии и музыке.
Франко-русский композитор о рациональном искусстве и его иррациональных результатах. - Александр Рудин: «Публика – это же не нотные черви…».
Виолончелист и худрук оркестра «Musica viva» о своем характере, музыке барокко, важности Вивальди и отсутствии мечты. - Юрий Темирканов: «Блатная песня ближе народу…».
Худрук симфонического оркестра петербургской Филармонии о дирижирующих диктаторах, судьбах интеллигенции и питерской консерватории. - Дмитрий Булгаков: «Главное, чтобы тема увлекала…».
Гобоист, один из художественных руководителей фестиваля «Возвращение», об особенностях юбилейной программы. - Солярис неприкаянный.
Концертное обозрение. - Поклонение пастухов.
Выставка одиннадцати картин Караваджо в ГМИИ – апофеоз не только Года Италии в России, но и чреды выставок классического искусства.
