Одного из самых значительных поэтов нашего времени вспоминают люди, знавшие и любившие его при жизни. Изобретатель нового поэтического стиля, великолепный собеседник, азартный велосипедист — каким останется Парщиков в нашей памяти? Слово блогерам.
Исполнилось девять дней со смерти Алексея Парщикова. Выдающегося поэта вспоминают люди, знавшие и любившие его при жизни.
Георгий Пузенков:
«Умер. Замер... Навсегда. Ты ушел, Леша — там, в Кельне, а мы сейчас в Барселоне... И Нана пошла плакать к морю после того, как позвонил Саша Тараховский из Нью-Йорка — твой друг из самого-самого детства, а за ним — твоя жена Катя. Она не плакала — она молча рыдала... Я смотрел на черную воду залива, а телефон говорил коротко и прощался... Перед глазами фотография, снятая Наной на нашем балконе в Кельне: Пригов, Парщиков и я... Все такие смешные — дурачимся. Теперь нет их обоих... Стало как-то пусто. Когда ты был рядом, мы жили в одном «мыслительном» пространстве, у нас была общая «химия»... Мы ходили вокруг озера в Volksgarten и говорили, говорили... Мы сидели на кухне и говорили, говорили... Когда ты заболел, тебе стало очень трудно говорить, милый Лешенька, — ты стал шептать, но это был голос Поэта... Я обожал твою речь, которой обладал только ты — великий Поэт, Алексей Парщиков. Ты умел зарядить слово — волшебством любви. Леша, милый, ты не умер! Ты просто перестал дышать ядовитым воздухом нынешней жизни, которая — тяжелый труд. Это дело не для поэтов... Эта жизнь для прозаиков... Я думаю, что теперь тебе стало легче. До свидания…»
Людмила Ходынская:
«Ушел из жизни гениальный поэт, мой старый друг, замечательный, чуткий, очень добрый человек, который мне был близок духовно и поэтически. Мы дружили почти 30 лет, сначала в Москве, впервые встретившись в Литературном институте, а в последние 10 лет Алеша приезжал часто в гости в Амстердам ко мне и нашему общему другу Марианне Схутте. Фактически Алексей Парщиков был одним из очень немногих друзей, с кем я поддерживала непрерывное общение, встречаясь, созваниваясь и постоянно переписываясь.
Мне трудно поверить, я не могу поверить, что Леша умер. В мае ему бы исполнилось 55 лет.
За последние пару лет он перенес несколько операций. Последнее время почти не мог разговаривать.
Мы виделись последний раз год назад в Амстердаме, он приезжал на научно-литературную конференцию «Сияющий авангард», где проходила презентация моего поэтического сборника «Маскарад Близнецов», к которому Алексей Парщиков написал предисловие. Я, выступая с чтением своих стихов, прочитала и стихи Леши, поскольку после недавней операции он еще не мог разговаривать. Значительная часть того моего выступления на конференции состояла из рассказа о том, какое сильное влияние оказала поэзия Алексея Парщикова в конце ХХ века на многих поэтов, и о том, что далеко не один известный русский поэт называет Парщикова своим учителем в поэзии. После выступлений мы все вместе — Алеша с Катей, Андрей Тавров, Саша Давыдов, Вадим Месяц, Флюр ван Колен, Марианна Схутте, Виллем Вестстейн и я — сидели в писательском кафе, ужинали, разговаривали, фотографировали друг друга. Потом гуляли по вечернему Амстердаму, и Леша писал в блокноте (так он с нами общался из-за отсутствия голоса), что он счастлив, этот приезд его первый выход после болезни.
Последняя весточка от него была несколько недель назад, я получила от Алексея письмо по электронной почте, он писал, что мы еще устроим продолжение «Маскарада Близнецов»... Алеша был рожден под знаком Близнецы, написал предисловие к моему сборнику «Маскарад Близнецов», и стихотворение «Близнецы» в этом моем сборнике я посвятила Алексею Парщикову.
Я плачу сейчас. Набираю номер домашнего телефона Леши в Кельне, чтобы сказать слова соболезнования и утешения его жене Кате с сынишкой Матвеем и родителям, но там автоответчик с когда-то записанным голосом Леши...
Прощай, Алеша, дорогой мой светлый друг.
Ты будешь всегда в наших сердцах. Ты будешь всегда в русской поэзии».
Кирилл Ковальджи:
«Алексей — один из самых значительных представителей «новой волны» 80-х годов наряду с Иваном Ждановым, Ниной Искренко, Александром Еременко. Эта четверка всегда называлась первой. Из них Парщиков был наиболее спорным и трудным для понимания. Я, работая в журнале «Юность», как мог старался его поддержать и удостоился явно преувеличенной дарственной надписи на его первой книжке «Фигуры интуиции»: «Соавтору, наставнику моему, спасибо. Ваш Алексей Парщиков. 23 марта 1989».
Мне жаль, что Алексей решил уехать из России — он фактически уклонился от открывшегося ему пути, перестал быть активным действующим лицом нашей литературной жизни. Но и того, что им создано, достаточно для достойного места в русской поэзии. Позволю себе вернуться к краткой характеристике новизны поэта, помещенной мною тогда в его первом сборнике.
И в традиции, и в новаторстве нет прямолинейности. Поэзия развивается и через «отрицание», и через «отрицание отрицания»... Алексей Парщиков, современный молодой поэт, по-современному отрицает каноны. В подглавке «Карл» из поэмы «Я жил на поле Полтавской битвы» сражение увидено глазами шведского короля и одновременно глазами автора поэмы, он присутствует там, где хочет, ибо в историческом представлении каждый из нас вездесущ (только в конкретной реальности «я» со своей точкой зрения не может быть сразу в двух точках пространства!). Однако поэт ведет себя не как актер, который, готовясь выйти на сцену, где, скажем, начинается мир «Полтавы», переодевается и профессионально перевоплощается в одного из протагонистов или статистов. Нет, Алексей Парщиков непосредственно «взаимодействует» с прошлым, решительно снимая чувство дистанции, отменяя школьные координаты застывшей перспективы. Это не нарочитый литературный прием, а видение, вызванное художественным темпераментом, отвращением к нелепой войне, занесенной Карлом вглубь российской земли, — современной ненавистью к агрессору:
«Королю наливают стакан, — я его осушаю, и меня не ведут на расстрел;
вот я бью короля по щеке,
и король подставляет другую — не видит меня;
ждет его допельклепер лифляндский под турецким седлом —
я расседлываю коня;
я ладонью полполя королю закрываю...»
Метафора становится новой реальностью — вот она, перед вами, зримая, действующая. Карл полагает, что он «делает» историю, но мы-то, глядя на него «отсюда», видим, что его затея — жалкая, чуть ли не бутафорски-игрушечная, мы «сверху» пришпиливаем его к историческому стенду словами Парщикова — «историю сделает тот, кто родится последним» (право потомка усмехнуться!). Затея обречена, она жалкая издали, а лицом к лицу — всегда страшная, кровавая, прощения игроку-королю не будет вовеки!
«Кто же поле приподнял с враждебного края,
и катится войско
на Карла, и нету заслона,
стала бессмысленной битва...»
Образ-находка, точный и четкий, как в мультфильме, но дело не только в художественной наглядности — в этом зримом действии выражена страстная позиция поэта: земля российская словно сама накреняется, опрокидывая незваных гостей. Это показ, как говорят о фильме, причем показ «с комбинированными съемками»...
Новая форма выразительности требует новой техники.
Парщиков — как тот музыкант, который создает для себя новый инструмент и заново учится на нем играть».
Олег Шишкин:
«Помнится, как-то осенью с Алексеем еще во дворе старого Центра современного искусства на Якиманке году эээ... этак в 1997-м, что ли, мы пили и вино, и что покрепче. Он, конечно, в этом был посильнее меня. Говорили о жизни, о всяком. Задушевная была беседа, упоительная. Во дворе кипел какой-то сабантуй, почему-то посвященный юбилею Самарканда.
А вот теперь сообщают, что Алексея Парщикова более нет, и даже «Википедия» отметила нынешним числом его последнюю дату.
Даже не верится, что жизнь можно так быстро сверстать.
Как-то это всё слишком быстро. Слишком круто…
Эх, Алексей…»
Demian123:
«Леша боролся до конца. Велел никому ничего не сообщать (о том, что онкология). Последний год был — без голоса, с трубкой в горле. Вспоминал Вен. Ерофеева. Но после каждой операции — быстро восстанавливался, держался и не терял бодрости. Земли под ногами. Заглядывался на проходящих барышень. Прошлым летом — всё с той же трубкой в горле — отчебучили с ним вдвоем велопробег вдоль Рейна, в горы за Бонном. У-ух! (Ему — как волку в сказке — «выковали серебряное горло»: прекрасный волчий хрип). Еле смог за зарезанным угнаться. Его спортивный снаряд летел с горок и мостов — как Илья-пророк на запад!
Еще только полгода тому собирались летом повторить фокус, — не удалось.
Умер он, как объяснил врач, легко, во сне, от эмболии.
Теперь по-другому смотрю на один стишок 2000 года. Тогда Леша получил свежую Грин-карту и решал: а не переехать ли ему окончательно в Штаты. Тогда же и получил от него в подарок «Выбранное». Типично парщиковский сборник, с рентгеновскими снимками вместо иллюстраций. Но не это главное. Главное: по-другому смотрится теперь тот неосторожный, случайный стишок-грешок, где — насчет «тяжеловатой головы», которую «не сносить». (Знал бы то, что знаю, — «вырубил бы топором». Любые слова, любые, особенно ритмические, флуктуации чужих строк имеют свойство превращаться в настройщика антенны. Прав Тютчев.) Именно оттуда и пошла расти беда. Горло, шея от операций становилась всё слабее, тоньше. Голова казалась всё тяжелей. Лешу жалко».
Евгений Попов:
«Умер Алексей Парщиков.
Мой сокурсник по Литературному институту.
На старших курсах мы подружились.
У них с Олей Свибловой в Ясенево была двухкомнатная квартира, в которой Алеша своими руками собрал стенку. Потом у них родился сын.
Алексей — веселый, улыбчивый и важный человек. Появлялся на лекциях не так уж и часто, но был студентом прилежным и учился хорошо, а скорее, отлично.
Начал вспоминать... Но пока подробностей не хочется.
Так печально. Умер Алексей Парщиков».
