Говорят, один острослов называл кинофильм «Легенда о Нараяме» «Легендой о нарах и яме», что вполне соответствует сумрачной российской ментальности. Нары и яма, в сущности, её символы. Символы Запада — демократия и либерализм, которые отлились в законченные формы памятника самим себе в 1989 году, когда рухнула Берлинская стена, а незадолго до этого в летнем номере журнала National Interest Фрэнсис Фукуяма объявил конец истории, то есть победу во всём мире модели западных демократий.
Это — часть легенды не о наре и яме, а о Фукуяме. Который, во-первых, в заголовке своей знаменитой статьи, лишь через несколько лет превратившейся в книгу, всё-таки поставил вопросительный знак — «Конец истории?». И, во-вторых, оказался… прав.
Читатель ждёт уж рифмы розы, потому что, наверное, оторопел. Всё-таки 20-летний юбилей идеи Фукуямы прогрессивное человечество отмечает, отягощённое здоровым скептицизмом: после конца истории был трудный транзит разных стран к капитализму, затем — Буш с Ираком да Усама с башнями-близнецами, потом — мировой кризис с возрождением квазикейнсианства. Возможна ли поэзия после Освенцима? А возможна ли вообще политология после 11 сентября? Возможен ли либерализм после кризиса?
Сам Фукуяма не то чтобы отказывался от своего учения о конце истории, но несколько смягчал основные выводы, высказываясь в том смысле, что конец истории не может наступить без конца современных естественных наук и технологий, оговаривался, что этот самый «конец» произошёл «в марксистско-гегелевском понимании Истории». Профессор даже разошёлся с редакцией журнала National Interest как с гнездом неоконов: «Неоконсерватизм — и как политический символ, и как теоретическая концепция — выродился в нечто такое, с чем я больше не могу соглашаться». Но всё это не отменяет некоторых принципиальных моментов в учении о «конце», в котором, кстати, Фукуяма был отнюдь не первым. Среди его предшественников можно назвать, на минуточку, Гегеля, Кожева, Белла (с его концом идеологий).
Защитим Фукуяму от него самого и от легенды о Фукуяме. Будем считать, что с разрушения Берлинской стены началась постистория, а собственно история закончилась. И вот по какой причине. Несмотря на все воспоследовавшие катаклизмы, в мировоззренческой сфере не появилось ни одной идеи, проверенной «на себе», кроме тех, которые временно восторжествовали и доказали свою сравнительную удобоваримость по сравнению с другими идейными рядами, а именно — политической демократии и экономического либерализма. Причём, можно сказать, в самой вульгарной, приземлённой, кондовой, домотканой и реализуемой на практике форме. Все воспоследовавшие драмы были реакцией на конец истории, сопротивлением ему, нежеланием с ним мириться и смириться. Но это вовсе не означает, что либеральные и демократические ценности не остаются базовыми, основополагающими, этически оправданными, эстетически приемлемыми и вообще ценностями рефлексирующего и креативного большинства.
Никто не отменял и ключевое свойство восторжествовавшего на страницах статьи Фукуямы и в холодном воздухе осеннего Берлина капитализма — созидательное разрушение. Можно приводить множество доказательств обратного, но живём мы в рыночной среде, коммуникация с Другим невозможна без хотя бы толики демократии, весь наш быт вкупе с привычками — капиталистический. И в этом смысле несть ни эллина, ни иудея, и Фукуяма, по-крупному, en gros, прав: «Триумф Запада, западной идеи очевиден прежде всего потому, что у либерализма не осталось никаких жизнеспособных альтернатив».
Кто не верит, кто готов объявлять этот взгляд поверхностным — пусть перечитает эту статью профессора размером чуть больше авторского листа. (Она совершенно замечательно читается 20 лет спустя.) И пусть докажет обратное. Заодно придумает хотя бы один термин, короче и яснее описывающий современную общемировую реальность. Пока ни один Валлерстайн из множества Валлерстайнов ничего подобного не придумал, если не считать Сэмюэля Хантингтона, который в 1993 году опубликовал статью про столкновение цивилизаций, одновременно опровергавшую Фукуяму, но столь же парадоксальным образом подтверждавшую тезис о конце истории. Точнее, о том, что одна из сталкивающихся сторон как раз таки цивилизация конца истории: «Попытки переноса обществ из одной цивилизации в другую оказываются бесплодными… универсалистские претензии Запада всё чаще приводят к конфликтам с другими цивилизациями».
Наша российская история тоже всё никак не закончится, хотя казалось, что её конец состоялся если не с падением Берлинской стены, то с крахом СССР или с окончанием первой фазы либеральных экономических реформ 1992—1994 годов. Но российская партия конца истории — в том виде, в каком сформировался её идейный ряд как раз в начале 1990-х, — продолжает существовать и, вы будете смеяться, доминировать как минимум в экономической политике. Это её институты, пусть и несколько подпорченные, работают в сегодняшней России — хотя институты оказались слабее воспроизводящейся в новых поколениях советской ментальности. Это с нею спорят сторонники разных идеологий и партий постистории. Потому что больше спорить-то не с чем.
Так что я бы не советовал торопиться с объявлением конца «Конца истории». У этого конца всё ещё впереди…
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
