В спорах вокруг «нового реализма» принимают участие критики, прозаики и редакторы. Мнение издателей особенно важно, ведь именно им, а не «влиятельным подхалимам» суждено определять, «кому быть живым и хвалимым», а «кто должен быть мёртв и хулим».
Группе сравнительно молодых критиков и прозаиков удалось-таки раскочегарить дискуссию о «новом реализме», искусственно противопоставленном литературе как бы изысканной и вместе с тем безнадёжно оторванной от жизни; старый как мир и неразрешимый даже теоретически спор между «что» и «как».
Все эти прения и препирательства на пустом месте (в «толстяках», в литературных еженедельниках, на сайтах и в ЖЖ) настраивают независимого наблюдателя на иронический, даже, скорее, на анекдотический лад; поневоле вспоминается, скажем, история, поведанная в одной из горестных публикаций Нины Горлановой.
Приходит она, писательница, к руководителю областной организации с просьбой об улучшении жилищных условий, а он эдак многозначительно смотрит на неё, да и говорит: «Вот вам негде жить, а мне не с кем!»
Да ведь и впрямь одним не о чем писать, а другим — нечем. У первых отсутствует надлежащий жизненный опыт, у вторых — литературный талант. Но такое справедливо лишь в самом первом приближении, да и то чисто теоретически.
Литература — нечто вроде, прошу прощения, биатлона: одни лучше ходят на лыжах, другие лучше проявляют себя на огневом рубеже, но таких, чтобы только на лыжах или только из положения лёжа, в этом виде спорта всё же не держат.
В литературе таких тоже не держат: если совсем не умеешь писать, но пишешь — ты графоман; если совсем не о чем писать, а всё равно пишешь — ты графоман; ну а дальше, по отсечении обеих крайностей, начинаются уже варианты, подварианты, дроби и сугубо индивидуальные формулы.
Начинаются писатели, начинаются наши литературные биатлонисты. В том числе и плохие писатели; но ведь и плохие биатлонисты бывают тоже!
Важно для начала осознать, что умение писать (врождённое или наработанное — вопрос отдельный) и требующий выражения или самовыражения жизненный опыт (плюс идеология, мировоззрение и всё такое прочее; тоже, кстати говоря, нарабатываемые, пополняемые и видоизменяемые) суть необходимые составляющие творческого процесса, предполагающего хоть сколько-нибудь адекватный творческий результат, тогда как их соотношение в каждом отдельном случае неизбежно варьируется в самом широком диапазоне.
Применительно к конкретному писателю (а порой и применительно к конкретному произведению) можно говорить лишь о доминанте «что» или, соответственно, о доминанте «как»: одни пишут прозой, другие — прозу; оба метода правомерны и равноправны, а равноправие это достигается главным образом потому, что одни пишут скорее прозой, а другие — скорее прозу; никаких «писателей для писателей» и «поэтов для поэтов» не существует в природе; а всё остальное — от лукавого.
А всё остальное в рассматриваемом нами случае — это групповое и поколенческое самоутверждение «новых реалистов», с одной стороны, и просто-напросто нежелание потесниться (или, вернее, подвинуться) ― с другой.
Есть, правда, и третья сторона — любители наводить тень на плетень, с тем чтобы в этой густой тени спрятать собственное творческое ничтожество: мы, мол, не лыжники, мы снайперы!
Знаем мы, какие вы снайперы. Знаем, какие из вас снайперы. Точно такие же, как и лыжники!
Весь этот разговор был бы несколько беспредметен, не читай я сейчас как проклятый книги и рукописи, выдвинутые на соискание премии «Национальный бестселлер».
Именно на нацбестовском поле и развернётся битва между «что» и «как» после короткой, но яростной перестрелки на «Повестях Белкина». И результат её, разумеется, непредсказуем: в большом жюри на равных сошлись сторонники и противники «нового реализма», есть и колеблющиеся, есть и не определившиеся, есть и тёмные для меня лошадки.
И, естественно, есть сам корпус текстов: как уже широко известных читающей публике, так и дожидающихся (понапрасну или нет — вопрос отдельный) своих пятнадцати минут славы.
В первую очередь меня интересуют, понятно, произведения не столько «молодые», сколько «незнакомые».
Вот роман Михаила Попова «Ларочка» (номинатор Юрий Козлов).
Простовато, хотя нельзя сказать, чтобы совсем незатейливо рассказанная история «дочери офицера» — от встречи в девятилетнем возрасте с педофилом до участия на ведущих ролях в несостоявшемся мятеже генерала Рохлина.
История её мужей и любовников: непризнанного провинциального поэта, столичного академического отпрыска-фарцовщика, богомольного сына космонавта, одиозно знаменитого престарелого художника, неожиданно прославившегося в смутное время целителя, преуспевающего директора мясокомбината, университетского вольнодумца, бравого тылового генерала, сластолюбивого профессора, становящегося важной шишкой в Центризбиркоме; на периферии — Руцкой, Зюганов и Проханов, полуоскорбительно переименованный в Порханова (но всё же не в Парханова).
Написана «Ларочка», разумеется, процентов на девяносто по методу «что» и читается (особенно во второй половине) с неослабевающим интересом.
А вот девяностопроцентное «как» — «Горизонтальное положение» Дмитрия Данилова (номинатор Борис Кузьминский).
Десять процентов «что» приходятся на подённую роспись трудов и дней некоего стихопишущего сотрудника предположительно «Русской жизни» за период с 15 января 2009 по 15 января 2010 года.
Посередине повествования журнал закрывают. В поисках пропитания герой обращается к тому промыслу, который в советское время назывался написанием истории завода, только теперь речь идёт о нефтяных вышках.
Служба с приработками, духовные практики и практикумы, чуть ли не ежевечернее участие в поэтических вечерах, где все читают «прекрасные стихотворения», игра в футбол на сайте, поиски новой работы, осенняя поездка в Америку с ежевечерними поэтическими посиделками, на которых все читают «прекрасные стихотворения», — всё это входит в пресловутые десять процентов.
А что же остальные девяносто? На остальные девяносто (проходящие, напоминаю, по ведомству «как») герой еженощно принимает титульное горизонтальное положение и стилистически подражает замечательному владимирскому писателю Анатолию Гаврилову. К чести Данилова, имя Гаврилова всплывает буквально на первых страницах — всплывает как бы невзначай, но sapienti sat.
А вот «новый реализм» от далеко не самого известного (а может, и самозваного) представителя: «Границы первого уровня» Евгения Алёхина (номинатор Дмитрий Трунченков).
Толком не долечив доморощенный триппер, юный провинциал становится финалистом литературной премии «Дебют», сходится на семинаре в Липках с победительницей поэтического конкурса всё той же премии (имя и первая буква фамилии счастливой избранницы приводятся с неуместной скрупулёзностью) и в дальнейшем бурно мечется между нею и двумя-тремя незабываемыми подругами провинциальной юности, безуспешно подхалтуривает репортёром на съёмках «Дома-2» и совершает много другого разумного, доброго и вечного…
Чистое «что», да и написано неплохо: не Лимонов, понятно, даже не Шаргунов, но явно в ту же степь.
Отдельно отмечу, что Липки и премия «Дебют» теперь встречаются в каждой третьей рукописи (и почему-то целители), а или целители, или «Дебют» — так и вовсе в каждой второй.
У Ольги Новиковой в романе «Гуру и зомби» (двойная номинация — Павла Басинского и Татьяны Набатниковой) дело вертится опять-таки вокруг целителя, а юных писателей и писательниц заменяют (что, в общем-то, объяснимо) бальзаковских лет художницы с взрослыми сыновьями.
Целитель, как старик Щупалов у стилистического затейника (великого мастера «как») Ремизова, врачует в основном х…ем. Но и словом тоже. И х…й этого гуру (пополам со словом) превращает и мужчин, и женщин в зомби. А та зомби, которой х…я не достаётся, становится серийной убийцей.
Редактировать Новикову не надо, она сама известный редактор, поэтому художник, пишущий исключительно акварели, именуется в романе «акваРЕЛистом», но пишет автор это слово как «акваЛЕРист», видимо по аналогии с «кавалеристом». На вопрос, «что» или «как», отвечу: каково «что», таково и «как»; биатлон у Ольги Новиковой вполне сбалансированный.
Сбалансировано, хотя и на принципиально ином уровне, «Прощание со Стамбулом» Владимира Лорченкова (самовыдвижение).
Это сильно и стильно написанный любовно-криминальный роман в духе «Американской мечты» Нормана Мейлера (руку которого я, переводчик Мейлера, опознаю безошибочно), на которого, в свою очередь, повлиял Фолкнер.
Молодой журналист, искренне полагающий себя тёртым калачом, встречает женщину своей мечты — и в конце концов теряет её…
Сила Лорченкова заключается, помимо чисто стилистического блеска, в том, что он, подобно Мейлеру, скользит по опасной грани психологического (и не только) эксгибиционизма, и вместе с тем у него, как у Фолкнера, есть своя Йокнапатофа.
Стамбул Стамбулом, но дело-то происходит в Молдавии, неподалёку от родового гнездовья Дракулы, чем несколько искупается всё же чересчур перекрученная криминальная история, а главное, недостаточно подготовленная расставленными в основном тексте вешками парадоксальная развязка.
Поскольку на Лорченкова (как и на автора «Радостной мужской стали» Ирину Дудину) уже обрушились обвинения в связи с самовыдвижением на премию — самовыдвижением, которое регламент премии допускает, хотя, понятно, и не приветствует, — возьму на себя смелость отметить: побольше бы таких самовыдвижений, и, глядишь, надобность в сторонних номинаторах отпадёт сама собой!
В спорах вокруг «нового реализма» принимают участие критики, прозаики и редакторы (издательские и журнальные). Мнение издателей особенно важно, ведь именно им, а не «влиятельным подхалимам» суждено, хотя бы на первом этапе, определять, «кому быть живым и хвалимым», а «кто должен быть мёртв и хулим».
Кстати, и «Горизонтальное положение», и «Границы первого уровня», и «Радостная мужская сталь» — свободные рукописи, тогда как «Ларочка» напечатана с продолжением (аж в 2006 году) далеко не в самом заметном журнале «Наше поколение».
То есть и у конкретного «что», и у конкретного «как» пока получается как-то никак — вот вам и вся высосанная из пальца дискуссия.
Величайшие литературные открытия были сделаны в первой трети ХХ века (пресловутая триада Кафка ― Джойс ― Пруст), после чего под литературной луной, строго говоря, не произошло ничего нового: каждое прозаическое произведение представляет собой комбинацию «что» (иначе говоря, беллетризма) с «как» (иначе говоря, модернизма) в той или иной пропорции.
И внимание в каждом конкретном случае нужно обращать не на то или иное соотношение, а на талант, отсутствие которого — прав Остап Бендер — не отменишь никакой шахматной теорией.
Да и литературными псевдодискуссиями, кстати говоря, тоже.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В конце концептуализма.
Антиномии-8. Не дожидаясь пинка, или Нужен ли нам второй Сорокин? - Прирастать бывшим CCCР.
Горе-государство Владимира Лорченкова. - С этим делом как с сексом.
Прозаики Владимир Лорченков и Александр Силаев о «молодой» литературе и писательском призвании в современных условиях. - Бугага за Говняным лугом.
Над кем смеётесь, над Колядиной или над собой? - Цеховики, наденьте ордена.
Как быть с глаголом «вставлять»? - Но здесь забавно. Здесь так забавно (4).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - А мы в чулане, с дырой в кармане (3).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - У вас есть гиппопотам? (2).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Эй, вы, как живётся там? (1).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Выйти из гетто.
Мы наблюдаем сегодня крах кураторского проекта русской поэзии. Того самого, что превратил её в гетто.
