Вышла уже четвертая постановка, связывающая один из самых заметных маленьких театров Москвы с режиссером школы Петра Фоменко Иваном Поповски. Который любит и умеет создавать невербальный театр.
Режиссеру Поповски, македонцу по происхождению и уже давно россиянину, всегда было тесно внутри «Мастерской Фоменко» — его спектакли наименее похожи на школу его мастера.
Их европейская, очень мужская, суровая и скупая поэтичность не всегда хорошо ложилась на труппу, образованную в русле психологического театра с его непременной потребностью в слове.
Природа музыкального песенного театра Елены Камбуровой подарила Поповски право не опираться на слова, развиваться на территории невербального театра.
Поповски дал этому театру, быть может, наиболее ценное и редкое подношение — авторскую режиссуру, которой могло бы и не быть в театре, где музыка сама по себе режиссер.
Баланс в этом проекте совершенно идеальный, и цикл Поповски в Театре Камбуровой — то место в Москве, куда надо спешить тем, кто любил рафинированное, изысканное, деликатное искусство.
Ожившие фрески
Иван Поповски по своей природе не человек нашего времени. Он модернист и декадент, человек эпохи Сецессиона. Он поклоняется плавной цветочной линии и насыщенной, увядающей красоте эпохи упадка, лишенной идеологической нагрузки.
Поповски в историю русского театра войдет как идеальный, эталонный постановщик драматургии Цветаевой и Гумилева, как художник поэтической метафоры и ядовитого эстетизма на грани отчаяния.
Один из его спектаклей в Театре Камбуровой назывался «Абсент» — там в плавящем, сжигающем предметы флуоресцентном кислотно-зеленом свете блоковские прекрасные дамы пели французские шансоны на стихи поэтов декаданса. Галлюциногенная реальность Поповски явно интереснее здешности.
В одном из его самых совершенных спектаклей — «Отравленной тунике» по пьесе Гумилева — герои в костюмах сербской художницы Ангелины Атлагич словно бы спускались с византийских фресок, повторяли иконописную пластику рук, светили тусклым светом сапфиров и рубинов, стараясь соответствовать обезжиренным, вытянутым по вертикали образам проторусской живописи, ее ликам в мерцании свечей.
И в этом ожившем картинном мире виделся тоже призрак несуществующей Атлантиды — чаемой, творимой легенды, некогда существовавшей, но более невозможной, словно бы готовой моментально саморазрушиться, стоит только театральный свет «переключить» на свет московского солнца.
В Театре Елены Камбуровой Иван Поповски постоянно работает с квартетом поющих актрис и использует весь потенциал женского изящества. От милых фарфоровых куколок из ларца до валькирий, летящих на мщение, от прилизанных институток в домашнем театре до смертоносных женщин модерна со стилетом в семи покрывалах.
Для режиссера этот квартет ничего не говорящих, но поющих женщин — это движение к сверхмарионетке.
Живые картинки
Новый спектакль Поповски «Времена... года...» формально принадлежит тому же циклу, в котором выполнены «P.S. Грезы…», «Абсент» и другие работы в Театре Елены Камбуровой.
Оркестр под управлением виртуозного аранжировщика Олега Синкина, находящийся наверху сцены, на «ангельском» месте, превращает заглавный природный цикл Вивальди в тугую стену звука, в плотную звуковую завесу с характерным мюзикловым звучанием. Словно бы с турбонаддувом.
Четыре певицы поют разряженные вокализы, обретая благодаря множеству сценических фокусов Поповски самую разнообразную образность.
Сцена в Театре Елены Камбуровой крошечная, зауженная, без должной глубины, но даже здесь художник Константин Лебедев в буквальном смысле слова смог рассовать, утрамбовать множество «картинок», которые открываются нам постепенно, по принципу луковицы.
Первые сцены — чистый «театр художника», ожившие картинки. Под черным, туго натянутым пологом оживает целый планетарий — театр света: игра мотыльков, световые пятна, волнение ткани, божественный «внутренний» свет, который выжигает ноты, летящие к небу.
Затем еще, еще и еще — идиллические картинки уютного дома, домашнего театра, аквариума, другие скетчи и каприччио. Иван Поповски набрасывает нам образы красоты этого мира, видимо, не заботясь о той клеевой основе, которой можно соединить мозаику.
Но все решает резкая кода, когда сменяется музыкальный ряд. Чайковский и Вивальди уступают место аккордеонному Астору Пьяццоле.
Страшным, мрачным движением подымается с планшета огромное панно с видом мегаполиса — картинка хорошо развитой цивилизации. Кажется, что это Сингапур — город колоссальных мегалитических небоскребов, вгрызающихся в небо, увиденный глазами птиц.
Девушки, надев белые комбинезоны и став, очевидно, ласточками, имитируют движение вверх, словно бы лезут на крышу небоскреба.
Перед ними — огромный город, перерезанный, перевязанный проводами коммуникаций. Здесь происходит кульминация спектакля — оркестр, не переставая играть Пьяццолу, выстраивается на сцене, и ласточки, которых физически мучает и тревожит задиристая, рваная, дерзкая музыка урбанистического Пьяццолы, начинают продираться сквозь строй музыкантов, проталкиваться словно через колючую проволоку.
Мучительность и взвинченность этой сцены, взнервленность ласточек в полете над городом, заслонившим небосвод, бешеные однотипные закольцованные болероподобные виражи Пьяццолы, музыки больших, убивающих, пожирающих человека городов.
Все это складывается в одно большое апокалиптическое видение, наркотический сон заката цивилизации. Беспокойство птиц над мертвым городом.
Иван Поповски дает нам эту сцену в самооправдание его «красоты без смысла»: модернистский художник, испытывающий немоту перед торжеством урбанизма, заполняет любое пустое пространство образами красоты, как дикорастущими джунглями, готовыми в любой момент отвоевать территорию у урбанистической культуры.
Художник судорожно, неистово цепляется за любое проявление красоты, чтобы остановить распад — распад в том числе и в своей голове, полной зеленой жижи абсента, без которого любой человек в городе не выживает.
Красота против цивилизации. Отчаянная рамка красоты против агрессивного наступления города. Задиристый, навязчивый и дерзкий Пьяццола против естественности классических виражей музыки Вивальди, порожденной созерцанием природы.
В таком финале видится вполне внятное обоснование сценического цикла Ивана Поповски и его мощная, очень внятная кода.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
