Гений и секс — две вещи несовместные? Академики выступают против показа фильма «Мой муж — гений» о Льве Ландау, а наши авторы находят аргументы за и против теленовинки. Виктор Топоров рассуждает о советских гаремах. Александр Гриценко делится впечатлениями от просмотра еще не показанного фильма. Дмитрий Куклачев выступает против деконструкции мифа.
Фильм «Мой муж — гений» наделал шуму еще до премьерного показа по Первому, и это, разумеется, умелая PR-акция прокатчиков. К академикам (а они-то вкупе с либеральными журналистами являются в данном случае главными «протестантами») отношение в обществе однозначно негативное: мышей не ловят, нанотехнологии не развивают, преподаванию «Основ православной культуры» препятствуют…
Не говоря уж о том, что не без их помощи сотворено с отечественной экономикой. Одним словом, если академики «за колхозы», то мы, безусловно, против.
Либеральный террор, развязанный против показа и дальнейшего тиражирования ленты, имеет тотальный характер: наряду с этическими и — во вторую очередь — фактическими упреками, предъявляемыми создателям и продюсерам фильма, ему, что называется, до кучи отказывают и в малейших художественных достоинствах.
А это уж явный поклеп: перед нами вполне себе кондиционный байопик несколько скандального, конечно, свойства. Но уж таков, извините, исходный материал.
Я имею в виду прежде всего подлинную биографию великого ученого, а не заведомо субъективные — на грани между перманентной истерией и навязчивым бредом — мемуары его покойной жены, положенные в основу сценария.
Причем тот факт, что в фильме задета честь ряда здравствующих и огромного числа уже ушедших из жизни людей (не говоря уж об их родных и близких), отягчающим обстоятельством, на мой взгляд, не является.
Кто-то всегда бывает обижен. Вспомним хотя бы историю с многолетним непечатанием совершенно невинного романа Александра Бека «Новое назначение»: родственники некоего министра «узнали» его в главном герое и принялись противиться публикации.
Вспомним телефильм «Есенин» с брутальными и безвкусными шаржами на подлинно великих поэтов. Вспомним, наконец, образы Ленина и Сталина в художественной прозе Солженицына, да и образ самого Солженицына — в художественной прозе Войновича.
Главная этическая ошибка фильма «Мой муж — гений» заключается в том, что байопик здесь попытались выдать за документальную драму (или, как теперь говорят, докудраму). Вплетая в фантастическое повествование о воистину фантастической жизни ученого как бы документальные свидетельства Коры Ландау (в исполнении Людмилы Чурсиной) и Игоря Ландау (во плоти).
Причем последнего, как уже выяснилось, в фильме использовали фактически втемную. В результате от откровенно игровой (и, признаем, неплохо сыгранной) ленты сразу же повеяло фальшью.
Мемуары Коры Ландау, положенные в основу сценария, я отрецензировал сразу по их выходе девять лет назад как «подлинный шедевр невольного постмодернизма»:
«..Кора Ландау составляет — в юридических терминах — обвинительное заключение и /…/ выдает его за истину в последней инстанции. Перед нами, сказал бы Милорад Павич, женская версия, которой хочется противопоставить мужскую (или другую женскую), но таковые отсутствуют — и домыслить их, добиваясь если не правды, то хотя бы мало-мальски взвешенной оценки, приходится читателю — благо текст предоставляет для этого широкие возможности. Таким образом, воспоминания Коры Ландау становятся интерактивными!»
Воспоминания-то интерактивны, а фильм, снятый на их основе, — увы, нет; такова уж природа кино.
В книге чуткий читатель может отличить воспоминания и наблюдения ревнивой жены от ее же фантазий и, не исключено, бредовых видений; в фильме же и те и другие выстраиваются в единый визуальный ряд, да и подаются с (естественным, впрочем, по законам кино) усугублением.
Так, если в книге возлюбленная Льва Ландау, которую он забыл (или делает вид, будто забыл) после страшной аварии, обнажает в больничной палате некогда столь восхищавшую его грудь, то в фильме она (а вслед за ней и Кора) просто-напросто раздевается догола!
Сексуальная составляющая — и в книге, и в фильме она выходит на первый план — нуждается в двух существенных уточнениях.
Во-первых, остающийся до женитьбы на Коре девственником Ландау является тем не менее плотью от плоти сексуальной революции 1920-х годов с ее теорией «стакана воды». И впоследствии отказывается вживаться в «новую буржуазность» точно так же, как отказывается он смиряться с условиями жизни при «реальном социализме».
А во-вторых, именно «реальный социализм» с его редкими и медленными «социальными лифтами» привел — особенно в изолированных локальных системах — к возникновению своего рода курятников, или, если угодно, гаремов.
Главный режиссер стационарного театра. Командир отдельной воинской части (скажем, начальник погранзаставы). Директор градообразующего предприятия. Капитан пассажирского теплохода и так далее превратились в своего рода султанов с женперсоналом и женами подчиненных в качестве латентных или действительных наложниц.
Мужья, скрепя сердце и скрипя зубами, терпели. За редчайшими исключениями.
Теоретическая физика, безусловно, была одним из таких замкнутых мирков. Воспитанник сексуальной революции 1920-х и бесспорный хозяин в своем курятнике (при общем руководстве Капицы), а также ловелас по натуре, Лев Ландау вел себя в этом плане вполне адекватно.
Разве что с несколько шокирующей окружающих (и безмерно шокирующей, а в конце концов, на взгляд многих, и сведшей с ума Кору) откровенностью.
О его похождениях слагали легенды. И строка раннего Вознесенского «Коперник, погибший в Ландау галантном» — отзвук этих легенд, изложенный эзоповым языком тогдашней эстрадной поэзии.
Нечто вроде мужской версии мемуаров Коры Ландау все же существует — это повесть Олдоса Хаксли «Гений и богиня» (подробно я разработал это сравнение в давнишней рецензии).
Богиня у создателей фильма в общем-то получилась; гений, как это ни странно, — тоже: Даниил Спиваковский играет именно что похотливого профессора Паганеля, — но кто сказал, что гений не может быть таким? Вернее, конечно, и таким?
Некий условный гений, носящий в игровом фильме (а не в документальном и не в докудраме) имя Льва Ландау, — почему бы ему и не быть таким? Эстетического отторжения образ, сыгранный Спиваковским, не вызывает, нежизненным не выглядит тоже.
Другое дело, что в фильме не сыграна и не показана какими-то иными художественными средствами сама по себе гениальность. Именно это (вернее, отсутствие этого) и превращает картину «Мой муж — гений» в добротную (при всей своей ситуационной скандальности), но довольно-таки заурядную коммерческую поделку.
Оно, конечно, воплотить на экране гениальность — задача невероятно и немыслимо сложная, но если не замахиваться на нее, то стоит ли вообще браться за дело?
Сформулирую несколько по-другому. «Мой муж — гений» бесконечно выиграл бы, иди в этом фильме речь не о великом Дау, а о каком-нибудь безымянном сером кардинале столь же безымянного НИИ узкого профиля (еще одна замкнутая, а значит, обрекающая ученых мужей и жен на многотерпение система).
О сером кардинале, параллельно с подвигами познания, вечно озабоченном проблемой «еще не надеванной аспирантки» (по слову прозаика Павла Крусанова).
И здесь необходимо упомянуть еще одно обстоятельство. Уже несколько лет молодой, но уже знаменитый режиссер Илья Хржановский работает над собственной лентой (тоже игровой) о Льве Ландау.
Хржановский — режиссер-максималист, и, если ему не удастся запечатлеть на пленке феномен гениальности, он своего фильма так и не снимет, а главное, так и не выпустит.
А если удастся?
Искренне хочется надеяться, что удастся; многое порукой тому, что удастся.
При таком раскладе «Мой муж — гений», осознано это его создателями или нет, становится фильмом-спойлером.
И в этом, не исключено, главный изъян вызывающей такую бурю в академическом стакане воды, но, в сущности, недурной картины.
Статьи по теме:
- Критический реализм. Что и как
- Не без скрипа
- От нашего стола — вашему столу
- А кто у нас тут Джеймс Джойс?
- Комикс печального образа
- Львиная доля
- Пить и петь
- Кто же вас, резные двери, вышиб?
- Фуга смерти
- «Сайгон», который мы потеряли
