В канун 70-летия Иосифа Бродского в галерее на Вспольном открывается выставка «Набережная неисцелимых», посвящённая памяти поэта. В выставке участвуют художница Галина Быстрицкая и фотограф Константин Лейфер.
«Частный корреспондент» встретился с автором идеи выставки Константином Лейфером и пообщался с ним по поводу его впечатлений от Венеции.
— Почему вы решили сделать эту выставку?
— Эссе Бродского «Набережная неисцелимых» произвело на меня ошеломляющее впечатление. Я понял, что должен увидеть Венецию зимой: ведь Бродский приезжал в Венецию 17 раз — и всегда зимой.
Мне удалось осуществить свою идею: я оказался в Венеции в январе. Десять дней я бродил по этому волшебному городу, не имея определённого плана. Это трудно объяснить. Я знал, что не надо снимать ни туристические красоты, ни открыточные виды. Я искал что-то другое. Однако что конкретно, не знал, это было как в тумане…
— А вы сам текст «Набережной неисцелимых» с собой брали?
— Нет, специально брать не стал, чтобы не попасть в прямую зависимость от текста, чтобы не ходить только по местам, где реально мог быть Бродский. Я, конечно, нашёл пансион «Академия» — первое место, где он жил в Венеции, я нашёл церковь, где крестили Антонио Вивальди. Многое мне показала Элла Вайль — вдова Петра Вайля. Она у меня спросила, что мне показать. Я предложил просто побродить…
Она очень хорошо знает город, они с Бродским дружили. Иногда она показывала конкретные места — его любимое кафе, маршруты их частых прогулок… Но у меня не было идеи «ходить по следам», как это сделано в документальном фильме. Бродский очень точно пишет, что в этом городе тело становится придатком глаза, его транспортным средством, в Венеции ты всё время следуешь за своими глазами. Я ходил так круглые сутки. Что-то выходил.
— Вы ставили перед собой задачу отрешиться от текста Бродского?
— Задачи отрешиться не было, как не было задачи и точно следовать тексту. У меня очень часто рефреном вертелись в голове какие-то строки из Бродского.
Например, вот это: «…словно девочки-сёстры из непрожитых лет, выбегая на остров, машут мальчику вслед». Почему? И вот эти туманы зимние, и какая-то такая неприкаянность, птицы…
Это создаёт атмосферу, в которой находишься как внутри себя. При этом в непрерывном напряжении. Я не ставил себе задачи отрешиться.
Мне кажется, что города, который больше снимают, нет. Даже осенью, даже зимой, слава Богу, чуть меньше. Спасает то, что даже в наш цифровой век можно найти, что снимать так, как японские туристы не снимут: практика показала, что если вставать в пять утра, то на улицах других фотографов не встретить.
Морской насыщенный воздух… Бродский пишет об обледеневших водорослях… На счастье профессионала, туристы ещё спят, и утренние заморозки их пугают.
Вообще, в зимней Венеции есть своя прелесть, такая ускользающая красота. Я понимаю Бродского, который приезжал сюда зимой 17 раз. Не подряд, но тем не менее. Меня тоже тянет ещё поехать туда зимой. Правда, не знаю, с фотоаппаратом ли…
Работать с Венецией я закончил. Два года назад я делал серию работ «Мосты». Я и мой коллега снимали разные европейские мосты, потом вышла книга «Мосты Европы».
В том числе я снимал и лиссабонский мост. И вот не так давно опять случилось оказаться в Лиссабоне, думал пойти поснимать опять этот мост, и погода была подходящая. Но… не пошёл. Не знаю почему. Возможно, и с Венецией так же будет.
— Учитывали ли вы, делая свои работы, какие-то иные контексты, кроме Бродского. Я имею в виду Рескина и его «Камни Венеции», Томаса Манна и «Смерть в Венеции», а также Висконти, поставившего по одноимённый книге Манна фильм, или тот дух Венеции, который создал Феллини в «Казанове»?
— Нет, я не учитывал других контекстов. Мне кажется, я передал своё ощущение, но поскольку я был очень внутри «Набережной неисцелимых», то, наверное, это как-то пересеклось.
Есть какие-то аксиомы: понятия о любви, времени и так далее, если касаешься их, то так или иначе движешься в одном направлении со многими гениями. Но ни Байрона, ни Гёте, ни Рескина я не хотел отразить, цель была только передать дух города и дух Бродского.
— Кроме Москвы, выставка будет ещё где-то проходить?
— Возможно, отвезу её в США. Пока не продумывал… Для меня выставочная деятельность — новое поле.
Долгое время я занимался новостями. В 1997 году работал во Франции в качестве руководителя фотослужбы русской версии журнала GEO в Париже, участвовал в работе фестивалей в Арле и Перпиньяне. Вернувшись в Россию, руководил фотослужбой русского издания Paris Match, а впоследствии — русского издания журнала Vogue.
Про новости я знаю всё: кто клиент, кто хороший фотограф, кто не очень. А искусство — то направление, которое я только осваиваю как деятельность.
Наверное, осенью экспозиция поедет в Питер. Я вообще-то отказался от грандиозной мысли связать Венецию и Питер, сделать петербургские фотографии и демонстрировать их вместе с венецианскими.
Но все, кто видел мои венецианские работы, говорят, что в них уже есть Петербург. За материал мне не стыдно — получилось огромное количество работ, и было из чего выбирать.
— Что касается объектов съёмки, то на чём вы старались сосредоточиться?
— Если разделять фотографии на серии, то одна серия — отражения. Бродский говорит, что всё во всём отражается, и время отражается в воде. Очень хорошо это описывает.
У меня есть отражения не только прямые — деревьев, мостов, венецианских зданий, которые начинают ломаться в воде и превращаться во что-то самодостаточное.
Я довольно много снимал сквозь разные стёкла, не те, которые носил с собой, а оконные и другие, которые являются частью предметной среды.
Другая серия — фрагменты. Я снимал детали домов: лепнину, всевозможных львов, единорогов со скипетрами, коронами, книгами. Снимал разнообразных химер.
Ещё одной серией был… туман. Предрассветная Набережная неисцелимых в этом тумане стала просто волшебной. Туман оказался вместо фильтра. Когда начало всходить солнце, небо стало ярко-синим.
Есть понятие цветовой температуры. Есть более тёплые тона, есть более холодные. На этом контрасте работали фильтрованный через туман синий цвет и фонари, которые светили жёлтым, бликуя на граните.
Вместе это дало такое сочетание цветов, которое оказалось очень продуктивным. Я там оторвался на славу, под эти фотографии выделен отдельный зал, там семь или восемь работ.
Были ещё разные удачи, что называется, знаки судьбы. Я мечтал увидеть Венецию под снегом. Наводнение я пропустил, оно было в декабре, редкое по мощности.
Я приехал в январе. У меня был билет на поезд до Милана, оставалось несколько часов до отъезда, вещи собраны…
Перебирая в памяти всё, что снял, я думал, что ещё нужен снег. Его обещали…
И вот снег начинает идти. Венеция — очень маленький город, в ней можно идти в любую сторону. Бродский об этом писал, что направление Венеции — вбок. То есть всегда идёшь куда-то в сторону.
Когда пошёл снег, я находился в районе моста Три арки, это недалеко от железнодорожного вокзала. Снег идёт и перестаёт. Я прибегаю на Фундаменто Нуове — ту набережную, которая смотрит на кладбище Сан-Микеле.
Думаю, что пора перекусить. А тучи всё сгущаются. Захожу в кафе, заказываю еду. Поскольку я очень люблю наблюдать за людьми, то сижу спиной к окну, лицом к залу. Пью вино, расплачиваюсь. Выхожу…
Начинается снегопад. Наступает такой момент… Не хочешь опоздать, хочешь всё успеть. Вот камера. Что делать? Сан-Марко. Устремляюсь туда. Там шторм. Все попрятались. Только двое фотографов, я один из них, бегают по площади и снимают редких прохожих, которые, прикрываясь зонтиками, ищут спасения от стихии.
Потом на лодке — на Набережную неисцелимых. Температура плюсовая. Снег белый, на тёмном фоне он даёт снимкам ощутимый объём. Картинка получается уже не плоской.
Снег быстро начинает таять. Начинаются отражения. В целостности даёт непередаваемое ощущение. На Набережной неисцелимых я отработал по максимуму.
Снег шёл полтора часа, после за полчаса растаял. Когда он только стал таять, я вдруг увидел, что на одном из мостиков, которых там целая череда, появилась молодая парочка — ребята лет по двадцать; они принялись там целоваться. Сказочно: поцелуй, отражения, прохожие. Передаваемое снимками ощущение счастья.
Бродский пишет, что в одну из поездок, уже перед отлётом в Нью-Йорк, пообедав на Фундаменто Нуове рыбой, отправился гулять и чувствовал себя совершенно счастливым котом.
Потом он прилетел в Штаты, у него случились там серьёзные неприятности, и он пишет, что если бы не та прогулка перед отлётом, то он царапал бы стены в какой-нибудь психушке.
Вот у меня было такое же ощущение от этого последнего эпизода со снегопадом. Неторопливо я доехал до вокзала, сел в поезд. То венецианское ощущение полноты не оставляло меня до миланского аэропорта, с одной стороны, ощущение сделанной работы, с другой — что я это увидел, оказался в той атмосфере, в тех ситуациях.
Беседовал Николай Кириллов
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Я тоже так хочу!
Фотограф и блогер Ольга Ткачева рассказывает о том, как сделать работу своей мечты реальностью. - «Думаю, что это самая большая победа дьявола за последние триста-четыреста лет человеческой истории».
Православный фотограф Иван Жук – о фотографии, кинематографе, дьяволе, вере и искусстве. - 57 граней Эрве Гибера.
Русский писатель и переводчик о разных сторонах жизни и творчества культовой фигуры французской культурной сцены. - Игра в классика.
В издательстве «Колонна» («Kolonna publications») вышло два сборника прозы Эрве Гибера, «Одинокие приключения» и «Путешествие с двумя детьми». - Грани интимности.
В новом выставочном пространстве photohub_Manometr на ArtPlay открывается выставка фотографий Кирилла Серебренникова. - Пусто и густо.
Вышли и представлены публике два фотографических альбома Вивиан дель Рио. - Ангельский концерт.
«Ну и что Бог?» — спрашивает фотограф Борис Михайлов, главный свидетель исчезновения человечества. - Рафал Милах: «Россия - это отсутствие логики, спонтанность, взаимоотношения. И… распизд***во».
Польский фотограф запечатлел портрет молодого поколения россиян. - Лайка с лейкой.
Дежурный по неделе. Новое увлечение прекрасной половины. Девичья фотография уверенно стала трендом года.
