В Москве в первый раз присудили литературную премию «Нонконформизм», тогда как в Питере в те же самые дни в рамках традиционного фестиваля «Петербургские мосты» завершился прошедший в три этапа поэтический конкурс «Заблудившийся трамвай».
Где имение, а где наводнение?
К новой столичной премии я не имею никакого отношения. Разве что был в свое время бессменным членом жюри «Антибукера», посмертным детищем которого учрежденный все той же «Независимой газетой» «Нонконформизм» и является.
Правда, тогдашняя «НГ» и тогдашний «НГ-Экслибрис» отличаются от нынешних как прежний владелец газеты от теперешнего хозяина и главного редактора (в одном флаконе).
Или как 1990-е от 2010-х, причем в обоих случаях в ту же сторону.
В «Заблудившемся трамвае» меня на сей раз пригласили в жюри финального тура. Так я поневоле ознакомился с четырнадцатью объемными поэтическими подборками, конкурировавшими друг с другом анонимно, под номерами, что — отмечу, забегая вперед — представляется мне не совсем правильным.
Потому что без всякого Ролана Барта ясно: стихи не отделимы от автора
Даже если этот автор жил давным-давно и о нем нам не известно ничего, кроме имени. Ибо тогда мы вслушиваемся в звук имени.
Понятно же, что, допустим, Роальд Мандельштам не может писать плохих стихов, а Семен Ботвинник – хороших.
Удивила меня и анонимность самого жюри: нежелание его членов раскрыть заинтересованной публике, кто из нас за кого из поэтов проголосовал, притом что саму роспись баллов обнародовали.
Вышло, что жюри, ни разу не посовещавшись, приняло коллегиальное решение – и ваш покорный слуга слился в мнимом консенсусе с целым рядом неведомых или не симпатичных ему в творческом плане личностей (Евгений Антипов, Владимир Губайловский, Бахыт Кенжеев, Вячеслав Лейкин, Альфред Танков, Илья Фоняков, Алексей Цветков, Сергей Шестаков).
Фактически же я отдал первое место Ольге Хохловой, оказавшейся в общем зачете на шестом; второе – Сергею Пагыну, занявшему в итоге десятое; разделил третье между Зинаидой Присталовой (победительницей конкурса) и Николаем Ребером (общее четвертое место); вывел на седьмое Марию Лапшину (общее третье) и не дал зачетных баллов Антону Прозорову (общее второе).
Голосовал я, естественно, как и все, втёмную, что не замедлило обернуться конфузом: относительно одного конкурсанта я сообщил оргкомитету, что готов вывести его на третье ― пятое места, но только в том случае, если ему не больше двадцати лет. «Ему за сорок», ― стыдливо признались эти милые люди.
Общее впечатление от прочитанных мною стихов ― конформизм (отсюда и двойная тема колонки).
Конформизм тематический, конформизм этический, конформизм эстетический, конформизм поэтический. Почтительное расшаркиванье перед мэтрами – вернее, перед теми, кого нынче принято считать мэтрами.
Конформизм + беспамятство
Людям, похоже, объяснили, что чужие стихи (хотя бы тех же мэтров) читать надо, а что брать чужое нельзя, объяснить забыли.
То есть брать-то чужое можно ― на таких заимствованиях, реминисценциях, повторах и перекличках держится традиция, ― но ни в коем случае нельзя брать его просто потому, что оно плохо лежит.
Брать чужое можно (если очень хочется) – но брать с трепетом, брать, не в последнюю очередь, с опаской. Брать, каждый раз не забывая о том, что тебе, если поймают, отрубят за это левую руку. А при повторной поимке – и правую.
И потом, необходимо все-таки различать: общее ты берешь, бесхозное или отнюдь не безымянно чужое. Последнее наименее простительно, хотя ничего ничьего в поэзии нет в принципе. И ворюга в общем-то ничем не лучше кровопийцы.
Конформизм + беспамятство + самодеятельность
Последнее нуждается в пояснении, особенно с оглядкой на то, что общий уровень стихосложения достаточно высок.
Я говорю о самодеятельности, а не о дилетантизме не только потому, что грань между профессионализмом и любительщиной в поэзии, как, может быть нигде, ст ёрта.
Четко представляю себе участника художественной самодеятельности, талантливого или даже очень талантливого, который в разгар трагического монолога (допустим, гамлетовского), ни на мгновение не прерывая его, вдруг возьмет и почешется.
Почешется не потому, что таков режиссерский замысел (или его личная установка на роль), а потому что зачесалось.
Почешется ― и почешет белым пятистопным ямбом дальше.
Вот таковы и нынешние поэты (судя по финалистам конкурса, да, разумеется, и не только по ним) – они почесываются.
Они могут вставить в недурное (и очень недурное) стихотворение какую-нибудь нелепую, исключительно ради рифмы присочиненную строку (даже ради бездарной рифмы!) – и как ни в чем не бывало двинуться дальше.
Они могут всхлипнуть, они могут ойкнуть, они могут сесть мимо стула ― и сами не заметят, как это произошло. Или не заметят, или не сообразят, что произошло нечто неприличное.
И, разумеется, такое происходит не только в формальном плане.
Вот победительница конкурса Зинаида Присталова пишет довольно сильное стихотворение «Памяти Парнока»:
Брат мой Парнок на копытцах овечьих,
Воздух твой страшный и человечий
жжет тебя изнутри.
Как оголенный глоток кислорода
страх прожигает тебя и свобода ―
все твое La Patrie.
Ёкает, скачет, колотится в клетке,
с боем даёт в переводе каретки,
в стуке на стыках рельс.
Бедный щегол, вырываясь из плена,
плачешь о маленькой, хрупкой вселенной,
в краткий ушедшей рейс.
Древней планеты эпический трепет
голод и жесткое нищенство треплет,
ест реагентом лжи.
Шубертом, Моцартом, птичьим французским
больно дыши, заборматывай тусклый
пламень в глазах чужих!
Брат мой Парнок, несводимая марка,
детский, пугливый, немодный, неяркий,
щелкнет сухой затвор…
Но когда зимний меняется ветер,
ты ли колотишь в груди на рассвете?
Птичий включая хор?
Стихотворение отталкивается от презрительного суждения Мандельштама о Парноке (вынесенного в эпиграф) и спорит с ним. Персональный ад маленького поэта ничуть не менее страшен, чем персональный ад поэта великого.
И всё вроде бы хорошо, кроме рифмы «овечий ― человечий» (да еще в форме «овечьих ― человечий») и неуклюжей формулы «воздух твой страшный и человечий». Хотя это уже два, даже два с половиной ляпа на три строки (впрочем, не исключаю, что косноязычие здесь намеренное: куда, мол, нам; лаптем щи хлебаем), ― но...
Но у Парнока уже есть сестра ― замечательная (в некоторых оценках ― великая) лесбийская поэтесса София Парнок. И, называя Валентина Парнока своим братом, ты поневоле идентифицируешь себя не с ним, а с нею.
Понимает ли это победительница конкурса? Если даже и понимает, то ничем в тексте приведенного оммажа этого понимания не выдает.
А вот короткое стихотворение второго призера и, как выяснилось, моего земляка Антона Прозорова (в оценке стихов которого я, как выяснилось, сильнее всего разошелся с хорошим, как у еврейского портного, коллегиальным вкусом жюри):
закрытый показ
…и после, если все же позовут
пересмотреть пропущенные сцены,
всего каких-то несколько минут, —
мы обнаружим, что они бесценны.
как мы умели трогательно жить!
не потому ли прожили немного…
— а это просто камера дрожит
в руках у бога.
Простим поэту камеру, дрожащую в руках у бога (а сам бог, по-видимому, в белых плавках, они же распластанные в небе чайки).
Простим ему вслед за Вознесенским и Левитанского («Жизнь моя, кинематограф, черно-белое кино») – тут ведь в конце концов «Закрытый показ» с Гордон Кихотом в придачу.
Чего мы ему не простим ― так это ключевого (и в кульминационный момент стихотворения звучащего) слова «трогательно».
«Как мы умели трогательно жить» ― и вообще-то сказано не вполне по-русски, но «трогательно» само по себе! Но «трогательно жить»! Да еще с этакой ностальгической иличевщинкой (от фамилии одного из букеровских лауреатов)!
Вот это я как раз и называю художественной самодеятельностью. А сколько раз почесался, передернув плечами, новомодный любимец взыскательной публики, сосчитайте, пожалуй, сами.
Относительно третьего призера – Елены Лапшиной – у меня с остальным жюри особенных расхождений не возникло. Место я ей дал, напомню, седьмое.
Стихи ее похожи (отчасти и тематически) на кулинарные рецепты вегетарианской кухни: нарви в огороде раннего пастернака, сорви пару ягод молодого мандельштама с можжевелового куста позднего заболоцкого.
Сам я такого не ем, но хотя бы пахнет не противно.
На даче – лепота: пионы и люпин
толкутся у стола, заглядывая в чашки.
Теплынь, а ты с утра ворчишь, и ты – любим
до каждой клеточки на клетчатой рубашке.
Смородиновый чай, кузнечики у ног,
сомлел соседский кот на плиточной дорожке.
Ты отгоняешь прочь цветочный табунок,
встаёшь из-за стола, отряхивая крошки.
И всё ещё ― оса над чашкой голубой;
и всё уже ― как есть, и не в чем сомневаться.
И фотку бы в альбом: «вот это ― мы с тобой…»
Но это ― я и ты ― в свои невосемнадцать.
И надобно опять ― в прозябшее жильё ―
отважиться на жизнь с повадкой постояльца ―
в болезни и нужду, в безлюбие твоё, ―
чтоб не пускать корней и смерти не бояться.
Стихи из тех подборок, которые больше понравились мне самому, я здесь приводить и анализировать не буду ― условимся считать, что коллегиальный выбор жюри важнее моего личного.
Отмечу лишь, что и стихам Ольги Хохловой, Сергея Пагына и Николая Ребера присущи недостатки, о которых шла речь выше, но все же не в равной мере, а главное ― эти изъяны отчасти искупаются отсутствующими у лауреатов (кроме Присталовой) яркими достоинствами.
Пожалуй, мое самое сильное поэтическое впечатление последних месяцев ― подборка Дмитрия Мельникова в майской книжке подвергнутых остракизму «Бельских просторов».
Но во всероссийском и даже международном конкурсе «Заблудившийся трамвай» Мельникова то ли не участвовал, то ли не дошел до финала. Мельников, я бы сказал, ― внучатый племянник Ходасевича, а по другой линии ― племянник Юрия Кузнецова, да и с Всеволодом Емелиным он в родстве: очень интересное сочетание!
Hа малиновый стой, на зеленый иди,
приседай на мигающий желтый ―
но от правил твоих мне стесненье в груди,
и вообще, красноперый, пошел ты.
Я бы мог, как и ты, ― только маза не та, –
становиться героем попкорна,
потому что не я выбираю цвета,
а меня выбирает мой черный.
Я на черную грязь выпадаю лицом
в том раю, где седые профуры
всё поют про любовь, прикрывая платком
свои руки в проточинах бурых.
Где внимают страданьям гармошки хмельной
унесенные северным ветром
и глядят в это небо, а небо черно
и на том берегу, и на этом.
Где, наверно, наверно, спасутся не все,
но до светлой обители горней
двадцать восемь панфиловцев тянут шоссе,
чтоб Господь к нам спустился на чёрный.
Вот таких, примерно, стихов мне остро недоставало в финале конкурса. Стихов, чтобы закольцевать тему по-настоящему, а не наигранно нонконформистских.
Потому что подлинный нонконформизм трагичен (как, впрочем, и подлинная поэзия).
Возвращаясь к одноименной премии, отмечу, что, хотя трагический нонконформист всегда ― фрик, и порой он (или она) воспринимается только как фрик ― это еще не означает, что из полудюжины фриков можно сформировать «короткий список» нонконформистов.
То есть Алина Витухновская – да, безусловно, премии, претендующей на определенную экзистенциальную философию, заслуживает. А «рифмачи упорные», выводящие на стене мужской уборной: «Хрен цена вашему дому Герцена!», ― извините, ― нет!
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В редакцию пришло письмо….
Феномен Марии Малиновской, или «скандал на празднике поэзии в ЦДЛ». - Ахматова. Изгнание.
Как было оглашено постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». - Mortuus est anno Domini*.
Анна Ахматова. Воспоминания и случаи. - Последний германец Италии.
1 марта 1932 года окончилась жизнь Дино Кампаны – одна из ярких и загадочных поэтических судеб ХХ века. - От любви не умирают?
Сто лет назад родилась Антония Поцци, «может быть, единственная подлинная женщина-поэт, которую видела Италия в ХХ веке» (Э. Монтале). - Русский Данте.
11 февраля родился поэт Юрий Поликарпович Кузнецов. - Шведская музыка.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c. - Зимние хокку.
Греет, как шампанское, Искристое хокку В новогодний вечер. . - Практикующий Стихотворец.
В издательстве «Русский Гулливер» вышел сборник Аркадия Штыпеля «ВОТ СЛОВА». - Сберегший душу свою потеряет её….
От Вийона до Лимонова, или обойдёмся без политики.
