…На фоне трагедии, которая происходит сегодня в Японии и угрожает всему миру, вспомнить о Бертолуччи, как это ни странно, особенно уместно. И не потому, что во времена тяжёлых испытаний надо, как советуют умные люди, по возможности развлекаться и «отвлекаться». Наоборот: дело в том, что именно Бертолуччи — сейчас уже почти патриарх, классик, давно кино не снимающий, — сумел, в отличие от многих представителей неразумного человечества, извлечь полезные уроки из своих заблуждений.

Грубо говоря, он как раз из той редкой породы раскаявшихся «сталинистов», которые разочаровались в идеалах своей юности окончательно и бесповоротно: Ленин таких называл, кажется, то ли политическими проститутками, то ли ревизионистами, то ли ещё кем похлеще, сейчас не припомню. Нынешний Бертолуччи (да не покажется это притянутым за уши), в отличие от политиканов и физиков-ядерщиков, талдычащих, что ситуация, мол, под контролем и цивилизация идёт, таким образом, по правильному пути, не считая досадных сбоев, — нынешний Бертолуччи больше не верит в так называемый прогресс. Ни в духовный, ни в технологический, ни в идеологический. То бишь ни в победу пролетариата, ни в буржуазию, ни в будущее Италии, ни в спасительный Восток.

Словом, ни во что. Возможно, именно поэтому он перестал снимать: идеи возрождения мира, всеобщего равенства и братства, да ещё под эгидой технического прогресса, которые он рьяно исповедовал в юности, больше не близки ему…

Как сетовал юный Бертолуччи, двадцатилетний киноман, что, дескать, кино может изъясняться исключительно на одном языке — французском. Что, мол, итальянский для выражения самого духа кино слишком провинциален… (Со временем, правда, выяснилось, что для кино годится и китайский, и суахили, и русский, и бог знает ещё какой, но это со временем.) Тогда, во времена юности Бертолуччи, французский — с его чёткостью и регулярностью, с его потаённым эротизмом, с его культурной оснащённостью, с его изяществом — единственно пригодный для языка кино.

Канн — Нью-Васюки

Кстати, в этом глобальном разочаровании сродни «метафизической тошноте», профессиональной философской болезни, что в конце концов охватила и внешне благополучного, респектабельного классика, отчасти повинны мы с вами. То бишь Советская Россия (чьи традиции мы отчасти всё же наследуем), на которую романтик Бертолуччи во времена оны уповал как на город Солнца, на осуществившуюся утопию, etc.

Как и все приличные молодые люди эпохи студенческой революции 68-го (27-летний Бертолуччи, сидя в своём Риме, жутко завидовал тогда парижанам), он был маоистом: доведись ему, он и Пол Пота бы тогда благословил (как это успел сделать в общем-то равнодушный к человеку как таковому теоретик Сартр). Бертолуччи, более чувствительный, нежели его кумир г-н Сартр, тем не менее продолжал не только испытывать возбуждение при виде развевающихся красных знамён, но даже и как бы «не заметил» нашего вторжения в Чехословакию, последовавшего, как вы помните, всего несколько месяцев спустя после парижской эйфории 68-го.

Однако эйфория продолжалась — и вплоть до того момента, пока он, в приснопамятном 1970-м, сам не сподобился посетить Советскую Россию и — надо же было так нарваться! — попросить устроителей, сопровождавших режиссёра-коммуниста в странствиях по стране большевиков, показать ему «Конформиста» в обычном кинозале. Для простых, так сказать, зрителей: его интересовала «социальная индивидуальность» нашей страны.

Вот тут и случился скандал: Бертолуччи, за день до этого метавший громы и молнии в адрес Америки, вырезавшей из его эпопеи «ХХ век» слишком длинные эпизоды с развевающимися красными знамёнами, обнаружил, что «Конформист», его любимейшее детище, изуродован до неузнаваемости — похлеще, чем операция, проделанная американцами с «ХХ веком» (!).

Фильм сделали… чёрно-белым, убрав цвет, один из главных драматургических элементов этой картины, сократили едва ли не вполовину (!), перемонтировали (!!!), поменяв порядок эпизодов, и вдобавок ко всему… переозвучили! Там, где герой кричит другому «Педераст!», в нашей версии он кричит ему же «Коммунист» (хотя лично я согласна, ха-ха, с такой трактовкой). Бертолуччи позеленел, постепенно начиная понимать, что попал в страну Удивляндию, провалившись, словно бедная Алиса, в неведомое, где его ждали тролли с ужимками офицеров КГБ.

Как подозревают сведущие люди, именно с этого момента и началось его охлаждение к коммунизму (а ведь он ещё сталинских лагерей не видел).

Добил же его не кто иной, как г-н Герасимов, Сергей Аполлинарьевич (чьим именем сейчас назван ВГИК, институт кинематографии, наша alma mater), нанёсший ответный визит в Италию — три года спустя, в 1973-м, явившись на некий советско-итальянский симпозиум для участия в дискуссии, посвящённой «заблуждениям» Бертолуччи. Выслушав из уст советского мэтра, что «Последнее танго в Париже» исполнено «низкопробного пафоса» (?!) и что в СССР масло никогда бы не стали использовать, как в этом фильме, с «грязными целями», Бертолуччи чуть не свалился со стула, подивившись столь упорной сексофобии коммуниста Герасимова. Но, во-первых, он не знал, что в СССР с маслом всегда была напряжёнка и нам бы, чего уж там греха таить, действительно не пришло бы в голову тратить его на сексуальные развлечения; а во-вторых, его потряс тот факт, что советские коммунисты столь же ортодоксальны, что и ненавистные ему враги искусства — итальянские правые консерваторы. Удар ниже пояса (то есть в то самое место, о котором никогда и ни при каких обстоятельствах просил не упоминать тов. Герасимов — сам, между прочим, большой специалист по молоденьким девочкам, чуть ли не педофил, о чём и сейчас не принято говорить открыто).

Став жертвой двойной морали (о чём он пока не догадывался, ужасаясь лишь пуризму своих советских коллег), Бертолуччи, по-видимому, побежал сдавать свой партбилет (о чём история умалчивает); известно только то, что он погрузился в тяжелейшую депрессию, спровоцированную этим злосчастным «симпозиумом».

Депрессия же и подвигла его расстаться с Италией (тогда казалось, что навсегда) и обратить свои взоры на Восток, в сторону коммунистического Китая. В котором он тоже со временем разочаровался, но это уже другая история….

Бернардо Бертолуччи вспоминает, как в 1970-м ждал Годара в Париже возле аптеки Сен-Жермен. На часах было без четверти двенадцать. Бертолуччи ждал, когда Годар вернётся с французской премьеры фильма «Конформист». «Я молчал об этом несколько дюжин лет, никому не рассказывал, потому что Годар был для меня кем-то вроде гуру, понимаете? Был кинематограф до Годара и после него — как до и после рождения Христа. Так что меня крайне интересовало, что он думает о моём фильме».

Благодаря Годара

Вернувшись в Италию — после долгих восточных странствий, — Бертолуччи снял «Ускользающую красоту», столь же прекрасную, сколь неожиданно невинную для автора такого масштаба. Рука мастера чувствуется лишь в самой текстуре картины, «идейно» она, пожалуй, мелковата для его могучего таланта. А вот «Мечтатели», снятые в 2003-м (после чего мэтр замолчал и пока что не подаёт признаков жизни), стали своего рода воспоминанием о счастливых 60-х, однако — как будто судьба имеет свойство закольцовываться! — именно там есть то, что Герасимов назвал «низкопробным пафосом». Если выражаться не так по-большевистски грубо, как наш советский классик, то, приходится признать, здесь как раз есть элемент старческой эротики, вуайеризма, сладострастия на грани порно: как раз то, что Герасимову очень даже понравилось бы, будь он искренней.

«Последнее танго», этот шедевр чистого лиризма, внутренней свободы, в поисках которой мечутся герои и которая вдохновляет тридцатилетнего режиссёра-гения, для интеллекта советских ортодоксов было слишком сложным — коль скоро они запомнили один эпизод, с дефицитным маслом…

Время, лучший и самый, извините за трюизм, беспощадный доктор, расставляет всё по своим местам. Где теперь хулители Бертолуччи — и в их числе тов. Герасимов, совершенно забытый со своими драмами о борьбе хорошего с лучшим? Помнят его разве что благодарные ученики (талант педагога у него не отнять, что правда, то правда). Бертолуччи же вошёл, так сказать, в анналы, и не только благодаря своей «скандальности», эротизму на грани фола, любви к эпатажу. Не только.

Он действительно наследник великой традиции, последний после аристократа Висконти столп европейской культуры, классик в старинном, несмотря на свои демократические убеждения, смысле. Достаточно увидеть единственный кадр из любого его фильма — развевающиеся ли эти красные знамёна, или обычный проход героя по улице, — начинаешь понимать, что такого кинематографа уже никогда не будет.

Можно назвать это абсолютным чувством кино. Не иначе.

ОТПРАВИТЬ:       

Статьи по теме:

• Помолясь-благословясь.
  О фильме Павла Лунгина «Дирижер» .
• Сознание третьего мира.
  Почему в России с успехом прошел голливудский фильм, который провалился в США.
• Национальные особенности итальянской кухни.
  Что едят итальянцы, кроме пасты и пиццы.
• Тюрьма научит.
  Дневник Берлинале-2012: в отсутствие сильных молодых конкурсантов пришлось наградить классиков. Главный приз фестиваля получила тюремная драма братьев Тавиани «Цезарь должен умереть».
• Берлинале входит в штопор .
  Дневник Берлинале-2012: Александр Роднянский, Билли Боб Торнтон и их «Машина Джейн Мэнсфилд», новый фильм Алексея Мизгирева «Конвой» и немецкие страдания .
• Приговоренные к жизни .
  Дневник Берлинале-2012: конкурсные фильмы про смертников, драма про 11 сентября от автора «Чтеца» и «Часов» и режиссерский дебют Анджелины Джоли .
• Занимательная мизантропия.
  В российский прокат вышел фильм Александра Сокурова «Фауст».
• «Огни притона».
  13 февраля в ЦДЛ состоится премьера фильма Александра Гордона по сценарию его отца Гарри в программе «Закрытый показ» на Первом канале.
• Рано Кубаева: «О некоторых странностях «неженской» профессии».
  Стоя по ту сторону камеры, никто тебе не даст поблажки, потому что ты женщина, потребуют точно так же, как с мужчины.
• Шапито должно продолжаться.
  «Есть много ремиксов, а песня одна».