Первое издание книги М. Фуко «Слова и вещи» продалась за полгода во Франции тиражом 18 тыс. экземпляров! Тут остаётся только плакать или посмотреть на типичный тираж того же «Логоса» — 1000 экземпляров.
Редакторы философско-литературного журнала «Логос» (выходящего с 1991 года) Валерий Анашвили и Александр Бикбов в последнее время явно глубоко погрузились во французскую тему — как последний номер «Пушкина» (№ 1 за 2011-й) был полностью французским, так и первый номер «Логоса» за этот год имеет подзаголовок «Современная французская мысль».
Такие независимые интеллектуалы
С французской мыслью, не стоит беспокоиться, сейчас всё нормально, что следует из вводной статьи А. Бикбова «Осваивая французскую исключительность, или Фигура интеллектуала в пейзаже», где рассматривается институциональная оформленность существования французских интеллектуалов в последние десятилетия.
В целом можно заметить, что значительные усилия последних получают заметную поддержу — как финансовую (от государства), так и символическую (общественное признание), но при этом интеллектуалы имеют возможность наслаждаться завидной независимостью.
Так, при выборе темы для диплома или статьи приветствуется выбор оригинальных тем или же обогащение уже исследованных вопросов новым взглядом (сравните с темами в наших высших учебных заведениях, чаще всего берущихся из существующих на кафедрах «одобренных» списков).
Для получения кафедр и прочих лавров и научных благ опять же важнее оригинальный путь исследователя в науке, чем банальное количество публикаций.
Хотя играет свою роль и последнее — потому что конкурс на замещение должности в университете составляет до 100—200 человек (аналогий с отечественной ситуацией даже не хочется проводить).
Выстоявшие в этом интеллектуальном сражении учёные получают, как и было сказано, определённую поддержку (на различных каналах, например, финансируются интеллектуальные передачи) и признание (первый тираж книги М. Фуко «Слова и вещи» продался за полгода во Франции тиражом 18 тыс. экземпляров! Тут остаётся только плакать или посмотреть на типичный тираж того же «Логоса» — 1000 экземпляров…).
Фуко, кстати, демонстрирует тот спектр возможностей, из которых может выбирать французский учёный при построении своей карьеры: он получал стипендию, работал в культурных миссиях французских посольств в Швеции, Германии и Японии, создавал в университетах собственные кафедры и преподавал в том же Коллеж де Франс где, как известно, нет студентов, но есть те, кто хочет слушать те или иные курсы.
Одним словом, свобода и некоторая поддержка («именно это тонкое равновесие между политизацией и политической нейтрализацией, частной инициативой и институциональной координацией на несколько десятилетий создало ощутимые антигравитационные эффекты во всём интеллектуальном пространстве…») дают завидные результаты — о всемирной популярности того же Фуко и тех дивидендах, что он принёс интеллектуальному имиджу своей страны, можно и не говорить…
Сам же тематический (как, впрочем, и большинство остальных) номер «Логоса», как замечает в конце своей статьи А. Бикбов, демонстрирует нам весь спектр французской мысли во всём её разнообразии — от консервативного философа и антрополога до левого критика и Ю. Кристевой.
Самопознание Блаженного Августина
Уровень Фуко для многих, что, конечно, естественно, остаётся недостижимым идеалом — В. Декомб в своей пространной статье «Размышления о множестве здравых смыслов» балансирует между констатацией общих мест и попыткой оригинального анализа оных.
Результат — скорее любопытные частности. Например, рефлексия о различных коннотациях восприятия разума как коллективного органа человечества и приведённые свидетельства о том, что ещё древние римляне отказывались смешивать здравый смысл и философствование (философ «мало заботится о стиле: он думает, когда пишет, но не думает как писатель; его размышления не переходят спонтанно в форму коммуникации; у него внутренний монолог редко является диалогом», цитирует автор Мэна де Бирана).
Следующая статья будто ведёт диалог с текстом Декомба, потому что рассматривает аспект знания.
Познание в пределе своём невозможно без точки отсчёта («Дайте мне точку опоры — и я переверну землю» — кажется, именно тот случай): как минимум — разделения на субъект и объект, как максимум — наличия абсолютного Другого в роли внешнего и всезнающего эксперта.
Может ли человек приложить свои знания к самому себе, задаётся вопросом Ж.-Л. Марион в «Я сам для себя стал великим вопрошанием» — привилегия незнания», став объектом познания, то есть вещью, не затеряется ли он просто-напросто среди других вещей?
Объективировать человека может память, о чём писал ещё Блаженный Августин, сокрушаясь: «Я даже самого себя не могу назвать, прежде не вспомнив» (отрадно, кстати, что современные французские философы оперируют не только именами Хайдеггера, Бурдье и Деррида), или же цифры, как в современных государствах Большого Брата, — ИНН, дата рождения, номера счетов, кредитных карт, номер телефона и т.д. — «таким образом «числовая идентичность», со своими параметрами, беспрепятственно образует исчерпывающее определение гражданина».
Но номер ИНН не может ответить на такой простой и вместе с тем страшный вопрос, как «Что есть любой человек?» (за невозможностью ответа следует ещё более неприятное вопрошание: «А есть ли вообще человек?»), — «значит, следует заключить со всей строгостью, что ego, как образ непостижимого, остаётся непостижимым даже для самого себя.
Непостижимость человека оказывается столь могущественной и глубокой, что даже ego cogito вписывается в эту непостижимость и её подтверждает». И тут — не иначе после «Исповеди» Августина — проскальзывает мысль о Боге как идеальном Другом:
«…Если быть строго последовательным, только бесконечное и непостижимое может постичь человека, иначе говоря, показать человеку его самого? Только Бог может открыть (reveler) человеку человека, а человек может себя открыть только в откровении, просто благодаря тому, что он носит Его образ».
Впрочем, только проскальзывает…
Дигитальная идентификация (не)индивидуума
А не этой ли невозможностью современного человека капиталистического общества познать самого себя объясняются все «ужасы капитализма» (формула советской пропаганды тут как нельзя кстати, как мы увидим далее) и то, что очевидно утомивший уже многих капиталистический проект в постмодерном обществе так и не перейдёт если не в качественно другую стадию человеческого социального существования, то не обзаведётся хотя бы приставкой пост(капиталистического)?
Этот вопрос остаётся за рамками рассмотрения в двух следующих блоках журнала («Субъект капиталистического общества» и «Демократия и насилие»), но, на мой взгляд, носится над строками, как «Дух Божий носился над водой».
Например, Л. Болтански и Э. Кьяпелло в «Новом духе капитализма» констатируют, что «во многих отношениях капитализм является абсурдной системой: рабочие теряют право собственности на плоды своего труда, так же как и надежду работать иначе, чем в чьём-либо подчинении. Что касается капиталистов, то они обнаруживают себя вовлечёнными в бесконечный и неустойчивый процесс. Для обеих сторон участие в капиталистическом процессе на удивление малооправданно» , но что авторы могут предложить взамен?
Максимум, на что они решаются, — это провозглашение необходимости критики капитализма в качестве катализатора изменений капиталистического дискурса. Честно говоря, тот же лозунг парижского мая 68-го «желать невозможного» был столь же абстрактен, но уж куда более смел…
Опять же двойного авторства — П. Дардо и К. Лаваля — следующая статья «Неолиберализм и капиталистическая субъективация» оригинальна не в общем посыле, но скорее в констатации частностей.
В конце концов, о том, что государство постепенно становится логистическим подспорьем ТНК ( «…государство всё больше оказывало логистическую, налоговую, дипломатическую и прочую поддержку этим олигополиям, в том числе даже выступая их союзником в мировой экономической войне» ) и, шире, что неолиберальный капитализм проводит «некую экономическую политику, состоящую в обуздании деятельности государства ради расширения возможностей рынка», мы уже слышали, тот же Фуко удачно выразил это в формуле «капитализм — это всегда одно и то же, только это одно и то же становится всё хуже» .
Да и мысль о том, что «новизна неолиберализма состоит как раз в работе по приданию однородности, выполняемой по ту сторону разделения на рынок и нерынок: именно по той причине, что неолиберализм распространяет норму социальных отношений на все уровни индивидуального и коллективного существования» и «чтобы заставить индивидов конкурировать и побудить их к максимальной производительности, необходимо назначить цену и их труду, и их бытию» , вряд ли можно назвать откровением.
А вот то, что цена их бытия определяется опять же конкретными цифрами, прямо корреспондирует с вышеупомянутым видением индивидуума государством в виде цифр (что есть компьютерная, машинная по сути логика): «…бухгалтерская субъективация наёмных работников происходит благодаря использованию стандартизирующих методов менеджмента.
Они состоят в том, что всякая трудовая активность кодифицируется, результаты представляются в виде цифр, цели и результаты фиксируются в числовом выражении».
Это подразумевает и новую вертикальную иерархию — «менеджерскую цепочку», то есть «последовательность принятия управленческих решений, идущую по вертикали от самого верха до самого низа: всякое нижестоящее звено оценивается нижестоящим, согласно принципу, или, лучше сказать, призраку, непрерывного управления».
На самой верхней ступеньке аксиологической иерархии Бог Блаженного Августина уступил место менеджеру неолибералов…
Пытать нельзя помиловать
Уже название статьи М. Терещенко «О пользе пытки: могут ли демократические общества оставаться пристойными» многое сообщает о её содержании.
Но всё действительно сложно — согласитесь же вы пытать террориста, если он заминировал школу, где могут находиться ваши дети, вопрошает автор и приводит пример, как «на протяжении 67 дней его (члена «Аль-Каиды», участвовавшего в теракте во Всемирном торговом центре в 1993 году и готовившего взрывы в семи пассажирских самолётах, пролетающих над Тихим океаном. — А.Ч.), с капюшоном на голове, избивали стулом и поленом, прижигали ему сигаретой половые органы и лили в горло воду, отчего он едва не захлебнулся. Благодаря такому «жестокому» обращению было спасено около 4 тыс. человеческих жизней» .
Пытки, однако, — это не просто технические приёмы воздействия на тело, но политика государства, его институт. Пытки, к слову, практиковались в средневековой Европе и были отменены на подступах к Новому времени не из-за особой жестокости/гуманности, а лишь из-за особенности юридических установлений — если раньше даже явные доказательства вины не могли привести к приговору без озвученных обвиняемым признаний (почему и пытали ведьм, еретиков и не только), то потом это стало уже необязательным условием.
Но пытки для субъекта — это именно тело, это «круг, в котором человек и его слова больше не имеют смысла. Поэтому у него даже не остаётся возможности лгать или обманывать или скрывать что-либо. Говорить, чтобы ничего не сказать, потому что цель — не установление каких бы то ни было отношений, но избавление от боли, завоёвывающей пространство всего человека.
Человек под пыткой являет собой только боль, и его речь становится единственным оставшимся у него способом не просто сказать что-то, но избежать всеобъемлющего страдания, которое сводит с ума и разрушает его, разрушает навсегда, в том смысле, что никакая беседа впоследствии уже не возможна» (это, кстати, созвучно с темой взгляда на себя, определения себя через Другого из первого блока журнала).
Неолиберальные государства, и прежде всего Америка, в своём крестовом походе против терроризма (крестовый поход vs. джихад — увы, С. Хантингтон с его идеей о войне цивилизаций, то есть Запада и Юга, был всё же прав) озабочены как раз легитимностью отнюдь не диалога, но монолога.
Поэтому риторика принимает формы поистине иезуитской казуистики. Так, чтобы обойти Женевскую конвенцию, в принципе запрещающую применение пыток, государства, против граждан которых они применяются, нарекаются failed states — «несостоятельными государствами», а сами сражающиеся граждане этих стран — unlawful combatants — «членами незаконных вооружённых формирований» (кажется, переводчик статьи специально избежал выражения «члены незаконных бандформирований» и прямой аналогии с нашими реалиями).
Тюрьмы, где осуществляются после 11 сентября пытки, расположены не на территории США, а в других странах — Абу-Грейб, Гуантанамо, Баграм в Афганистане, секретные тюрьмы ЦРУ в Марокко, Египте, Сирии, Узбекистане и других странах, то есть сами американские солдаты и их руководители не могут подпасть под действие американского закона и впоследствии предстать перед судом.
Кроме того, изобретаются новые мучительства и, соответственно, новые термины — mind control (психологический контроль), self-inflicted pain (обозначение метода, при котором человеку даётся понять, что он сам причиняет себе боль, — стоит сделать одно признание, и ты тут же избавишь себя от боли), stress position (необходимость часами ходить или находиться в неудобном положении)…
Эти методы, как и сенсорная дезориентация (лишение сна, сбитый режим питания и т.д.), применялись, кстати говоря, ещё в КГБ. Но в чём же тогда отличие тоталитаризма от так называемой демократии?..
Куда ведёт дорога ненависти
Разговор о результате войн демократических государств против тоталитарных (США против СССР в прошлом, США против Ливии — на наших экранах сейчас) оставим для другого раза, потому что в статье Ф. Гро «Состояние насилия» говорится о природе насилия, точнее, его трансформации от традиционных войн к противостояниям нового типа.
Берлинская стена пала — «в результате вырисовывается необратимое исчезновение войны и мира. Нет больше ни единой империи с её беспорядочными краями, ни множества государств, держащих границы в постоянной боевой готовности, а общий мир, пронизанный состояниями насилия, сдерживаемыми системой безопасности и политикой вмешательства» .
Раньше воевал солдат в форме регулярной армии — сейчас воюет «террорист, руководитель заговорщиков, наёмник, профессионал, инженер, сотрудник органов безопасности» .
Раньше конница или танки сражались в полях — сейчас местом боевых действий стали вокзалы, супермаркеты и метро. Как распылились состав воющихся и место боевых действий, так дискретны стали и руководители — террористы, прячущиеся в горах, которых никто не видел (или, добавлю от себя, некие ещё более засекреченные аналитики в мозговых центрах спецслужб).
Раньше войны велись для достижения мира, сейчас — для эскалации конфликтной ситуации. Теракт стал уже давно не методом политической борьбы, но скорее способом медиатизации смерти (смерти как означающего — при неясном означаемом, ведь зачастую ответственность за теракт никто не берёт или берут сразу многие) и самореализации.
«…Для состояния насилия характерно, что смерть воссоздаётся в роли активного противопоставления уничтожению другого, но по особым параметрам: рационального подсчёта, упоения жестокостью, славы, воспроизведённой на изображении… Здесь меньше чистой потери этической субстанции, чем воссоздания отношения к смерти, но на этот раз в качестве одностороннего разрушения другого, позволяющего, в ответ, самоопределиться субъекту: хороший профессионал, настоящий «пёс войны», хороший террорист…»
И мы, получается, опять пришли к вопросу идентификации человека в новое время — на этот раз не просто за счёт Другого, но наречения его врагом, убийства, смерти.
Позитивный, казалось бы, момент утверждения себя оказывается обусловлен и единственно возможен за счёт негации, аннигиляции Другого…
Подобные «конфликты идентификации» разрушают индивида — неудивительно, что вслед за человеком рушится под гнётом внутренних проблем и традиционное общество и государство:
«Мы видим государство, которое распадается на части: от него остаётся пустая оболочка, лишь только глухая и слепая бюрократия, не способная выработать планов развития, которые могли бы стать основой деятельности следующих поколений. Нет больше ни «граждан», ни «нации». Ничего не спаивает воедино гражданское, светское, не связанное идеологией общество. Напротив, открылась дорога ненависти: внутри одной и той же нации обнажены глубокие противоречия, ставшие глубже, если они прикрывали добрососедские отношения».
Существа сновидений и талмудическо-барочный психоанализ
Чтобы, видимо, не заканчивать журнал на такой безрадостной ноте, аппендиксом в конце редакторы «Логоса» добавили три материала.
В своём интервью «За гранью природы и культуры» антрополог Ф. Десколя рассказывает об амазонских индейцах хиваро. Хиваро рано встают, в три утра, и тут же делятся друг с другом опытом сна. Тотемические животные и люди у них восходят к общим предкам — тем, кого называют «существа сновидений» и «душа-ребёнок», а за поедание животных, становящихся частью человека, индейцы приносят человеческие жертвы, с тем чтобы отблагодарить животных и стать в свою очередь их частью.
Ведь личностью у хиваро считается не только человек, но и дерево, рыба, зверь (это к вопросу о принятии Другого)…
Ю. Кристева в своём выступлении «Об аффекте, или «Интенсивная глубина слов» погружается в дебри психоанализа, беря с собой Лакана в качестве Вергилия.
«Бог бессознателен», «бессознательное структурировано как язык», цитирует она Лакана — следует ли из этого, что Бог есть язык, и психоанализ в данном случае лишь выступает экзегезой «в начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог»?
Об этом Кристева не говорит, но отмечает сходства между психоанализом и мистикой — и там и там «происходит топологическая перестройка субъективности: психические инстанции Оно/Я/Сверх-Я меняются местами, и их функции трансформируются», а также находит корни психоанализа в талмудической традиции и культуре барокко.
Впрочем, связь тут более фундаментальная: «Связь человека с внешним, с Богом и вещами, аффект есть понятие, связанное с другим понятием, желания. Различие между этими двумя понятиями (как у Аристотеля, так и в психоанализе) состоит в том, что желание акцентирует нехватку, в отличие от аффекта, который, как все знают, ставит на первое место движение к другому и взаимное притяжение» .
Ю. Кристева вспоминает Фому Аквинского, Бернара Клервоского и Терезу Авильскую: «Бог Отец нас слушает, Он к нам стремится не только по причине Своей беспредельной любви — как Его единородный Сын на лоне Отчем нам рек: Мой Отец любит вас, но и ради самого Себя, как изрёк Пророк: Не ради вас это творю, но ради Себя» .
Не закавычивает ли этот отрывок самое начало «Логоса» о возможности идентификации человеком самого себя с помощью предельного Другого — Бога?
В самом конце «Логоса» читателя ждёт философский фельетон Л. Ванн Дельфта «Моралисты в западне: ко(с)мическая хроника», где незадачливый искатель истины вопрошает любомудров, но их ответы все бьют мимо цели.
Хочется верить, что с этим «Логосом» не тот случай.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Конфессиональное измерение Империи.
Верт П. Православие, инославие, иноверие: Очерки по истории религиозного разнообразия Российской империи / Пер. с англ. Н. Миншаковой, М. Долбилова, Е. Зуевой и автора; науч. ред. пер. М. Долбилов. – М.: Новое литературное обозрение, 2012. - История русского зарубежья.
О книге «Новая Россия — соотечественники Зарубежья: единое культурное пространство». - Плывущие в небо.
Юлия Зонис «Боевой шлюп Арго». Сборник рассказов и повестей. Серия «Амальгама» М: Аст: Астрель; Полиграфиздат, 2012 год . - Лео Бокерия: самая трудная операция.
Цыбульский И.И. Лео Бокерия. М.: Молодая гвардия, 2012. – 463 с. (ЖЗЛ: Биография продолжается). - Черная папка.
История одного журналистского расследования. - Прощание с иллюзиями.
Владимир Познер о себе и времени с пугающей откровенностью. - Успокойте меня!
Книга К. Юханнисон «История меланхолии», переведённая со шведского и изданная «НЛО» - идеальный новогодний подарок для людей с богатым воображением. - А мимо пролетают поезда.
В издательстве «НЛО» вышли письма ещё одного «типичного представителя» Серебряного века. - Параллельные общества.
Отрывок из книги. Часть I. - Комната писем.
Описание инсталляций, которыми начинается книга «Чтение белой стены», выходящая в издательстве «Новое литературное обозрение» (серия «Очерки визуальности»).
