Она словно бы охотится за флорентинской натурой — располневшими домохозяйками в кафе, работягами в мастерских, бродячими собаками и огромными мусорными баками, что напоминают в Израиле броневики. И не зря: при взрыве подброшенной в такой контейнер бомбы взрывная волна остаётся внутри…
«Ах, Арбат, мой Арбат», — вздыхал Булат Окуджава, словно предчувствуя, что скоро от Арбата ничего не останется. И точно — что не снесено, то изуродовано рекламой.
Или возьмите Старую Ригу — ничего, правда, не снесено, но зато разукрашено до отвращения.
Среду обитания, то есть память и историю, варварски разрушают, а остатки уродски «украшают», причём делают это одни и те же — «дикие» капиталисты в связке с мздоимцами-чиновниками.
Господство чудовищного вкуса — вкуса денег — загоняет поэзию в угол. Певцов родного гнезда остаётся всё меньше. А ведь именно genius loci, олицетворяемый подземной змеёй, издревле вдохновлял художников и поэтов.
Я хочу слегка воспеть одного из оставшихся певцов, правда вылетевшего из родного гнезда — Химок — и угнездившегося в далёком Тель-Авиве.
Выставка Марии Макаровой «Флорентинский период» посвящена отнюдь не Флоренции, а тель-авивскому району Флорентин, где Мария, или попросту Маня, живёт уже скоро десять лет.
Просто Мария
Я давно знаком с Маней, мне нравится её лёгкий, свободный и летучий нрав. Правда, значительную часть жизни Маня посвящает жалобам — но только жалуется не она, а ей.
Многочисленные соседки и подруги (а чаще всего соседки-подруги) приходят посетовать на свои жизненные проблемы: у одной не ладится работа, другую покинул бойфренд, третью хандра заела, — у Мани-Марии всегда находятся слова понимания и утешения.
Маня обожает перемены, поэтому часто меняет работу: декорации в кино и театре, рекламные постановки, книжная графика и т.п. Она невероятно деятельна и носится повсюду на своей «Мазде-6», вдрызг разоряясь на бензине.
Но в то же время она созерцатель и очень любит рассматривать саму ткань жизни.
На открытии выставки 14 сентября 2010 года в тель-авивском Музее русского искусства Мария держалась скромно, но уверенно, хотя это её первая музейная выставка.
В своей речи прежде всего поблагодарила мать — известного искусствотерапевта и писательницу Елену Макарову, а потом уж остальных учителей — Эдит Крамер, Авиноама Косовского и других.
Куратор музея искусствовед Леся Войскун находит в творчестве Мани параллели с работами Максимилиана Волошина, Эгона Шиле и других замечательных художников.
Их стоит посмотреть — если не на самой выставке (она открыта до 15 декабря 2010 года), то хотя бы на сайте или на Facebook. Хорошие репродукции — в прекрасно оформленном каталоге, где и можно прочесть интереснейший текст Леси Войскун про Манино творчество.
Особое место на выставке отведено фильму Ефима Кучука и Елены Макаровой, который постоянно демонстрируется в зале. Его музыка мягко обволакивает пространство выставки, создавая, как принято говорить, непередаваемую атмосферу.
В фильме схвачена Манина точность глаза и её мягкая кошачья повадка — она словно бы охотится за флорентинской натурой — располневшими домохозяйками в кафе, работягами в мастерских, бродячими собаками и огромными мусорными баками, которые в Израиле напоминают броневики.
Это, кстати, не зря: при взрыве подброшенной в такой контейнер бомбы взрывная волна остаётся внутри…
С такой же точностью Маня забивает шары в снукере, в котором, между прочим, добилась высокого звания чемпионки Израиля.
Цветы Тель-Авива
Дадим теперь слово самой Марии, хотя она и изъясняется на ей уже получуждом русском языке. Это не значит, что, как многие художники, Мария невербальна. Напротив, на страницах её альбомов то и дело появляются стихотворение или рассказ — Маня пишет на иврите.
Ивритские буквы занимают место в композиции, так что получается как в традиционном китайском рисунке. Тем более что для многих из нас ивритские закорючки вполне могут сойти за китайские иероглифы. Итак, слово художнику:
«Днём пыльные улицы южного Тель-Авива запружены машинами, контейнерами и трёхколёсными велосипедами, нагруженными разноцветными свёртками. Бедный ослик, такой живописный, но такой несчастный, медленно тащит повозку с одноглазым арабом из Яффо, восседающим на груде непонятного хлама. Одноглазый в рупор зазывает купить старьё, ослик жалобно озирается.
Цветы Тель-Авива — это люди. Пульсирующий город, многолюдный, наполненный разнообразными увеселительными заведениями, этот город напоминает пчелиные соты».
Да, Южный Тель-Авив — а Флорентин краса его! — действительно одно из самых «атмосферных» мест на земле.
«В этом мирке я, — продолжает Мария, — только маленькая точка в космосе, в котором ещё меньшие точечки носятся как угорелые непонятно за чем, пьют кофе в кафе, пиво в барах, поедают хумус на завтрак, обед и ужин, встречаются, прощаются, влюбляются. Тут множество собак и кошек, пыльных тротуаров и самых разных людей из всех стран мира — старых подмастерьев, молодых музыкантов, торговцев, художников, иностранных рабочих, бомжей...»
Пестрота — главный признак Израиля, что неудивительно — ведь здесь евреи из 105 стран, говорящие на 78 языках! Но даже в этой «вавилонской башне» не так уж легко найти место, где бы скопление масс было таким кипучим и разномастным, как в Южном Тель-Авиве.
К «нормальным» 105 странам прибавляются ещё Филиппины, Судан, Чёрная Африка, Малайзия и далее без счёту. Вся эта смесь снуёт по улицам и заполняет нелепые, готовые развалиться дома. Трущобы? Да, но колорит!
«Поселившись здесь, я была восхищена обильностью жизни в этом маленьком районе, почти коммуне, тронута неброской красотой ветхих строений. Моя жизнь причудливым узором постоянно вышивалась вокруг Флорентина. Я сидела в кафе и рисовала, присаживалась на улице и что-то записывала; каждый набросок или картина обогащали этот узор. В этой городской суматохе, как на рынке, который едет мимо меня, я хватаю нужные и ненужные продукты — ведь рынок-то уезжает!
Эти образы и ощущения я приношу домой и там стараюсь найти им применение. Кое-что кладу в холодильник — на потом».
Кроме Флорентина, в Манином холодильнике ещё хранится полюбившаяся ей Индия, Москва (где она, правда, давненько не бывала), Австрийские Альпы, где живёт её любимая учительница — 94-летняя Эдит Крамер (больше известная, правда, в Америке — там она разрисовала станцию нью-йоркского метро и написала ряд книг по искусствотерапии).
Там же и Мальта, где Маня выступала как член сборной Израиля по снукеру, и Милан, где участвовала в художественном мастер-классе мамы с итальянскими и русскими студентами.
И, наконец, город-крепость Терезин возле Праги — там Мария в прошлом году строила выставку молодого художника Петра Кина, погибшего в холокосте.
Мария возвращается к своему рассказу. Всё, о чём она рассказывает, нашло место в её рисунках и набросках, а кое-что — в живописных работах.
Старушка Мазаль и сборщик хлама
«Соседи по дому у меня тоже весьма выразительные: старушка Мазаль (что значит «везение»), у которой сын поменял пол и превратился в женщину, а дочь в мужчину, сборщик всякого хлама по имени Ханания, который в отместку за то, что в лавке ему продали некачественную батарейку, выудил рыбу из хозяйского аквариума».
Поневоле моя «рецензия» превратилась в нарратив самой героини — сильная девушка тянет одеяло на себя...
На мой вопрос о планах Маня сказала, что один план у неё провалился: она хотела в свой день рождения (18 сентября) прыгнуть с парашютом, но ничего не вышло.
Во-первых, эта дата пришлась на траурный День раскаяния (Йом-кипур), когда нельзя не то что с парашютом прыгать — есть, пить, ездить на транспорте и т.д., короче, ничего нельзя, кроме как молиться. А во-вторых, на прыжок всё равно не хватило денег...
Но зато второй план точно сбудется: извлечь из «холодильника» всё нарисованное и написанное во время путешествий и устроить выставку под названием «По свету». «А то так нечестно: другие страны будут завидовать Флорентину», — рассудила Маня.
Пожелаем же Марии Макаровой ещё и ещё вдохновения и плодов его. А всем ею любимым — процветания и здоровья, включая, конечно, любимую кошку Наташу, которой даже посвящена отдельная страничка на сайте, под названием «Наташа и Co.».
Кстати, про Наташу. Она, вообще-то, здоровая кошка, но и у неё бывают проблемы. Не так давно у неё был перелом хвоста. Хвост очень болел, и Наташа почти не могла им вилять. Пришлось наложить бандаж, и хвост, слава богу, благополучно сросся.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Театр мертвых блох, в котором ничего не происходит.
Арт-группа «Археоптерикс» и этно–концептуализм. - Александр Верёвкин: «Мои кривые картинки можно и не относить к современному искусству…».
Лучший современный российский абстракционист объясняет искусство почеркушечек. - Игра с искусством.
Экспозиции 4-ой московской биеннале, современного искусства, размещенные на Artplay, по соседству с основным проектом. - Кости столицы.
«В присутствии художника» Марины Абрамович в «Гараже» — безусловно, лучшая выставка года. - Интерактивная пустота.
«Переписывая миры», основной проект 4-ой московской международной биеннале современного искусства, выставленный на двух площадках. - Борис Юхананов, Алексей Тютькин: «За новопроцессуальными произведениями будущее».
Театральный режиссёр и кинокритик: разговор Монстра и Менестреля о сути видеоискусства. - Диалог во сне с завязанными глазами.
Художники Юрий Альберт и Марина Перчихина о метафоре неудачи и визуализации сна. - Зимний взят, или Полное «Полнолуние».
Как это было. Репортаж из Сочи с самой загадочной и странной музыкально-театральной акции фестиваля «Территория». - Disappointed.
Хаим Сокол и Алексей Каллима разочаровываются в жизни и в искусстве в галерее Марата и Юлии Гельман на «Винзаводе». - Елена Мельникова-Григорьева: «Искусство в полном говне».
Кино, вино или домино? Известный семиотик из Тарту предсказывает будущее искусства. Как ближайшее, так и самое отдалённое.
