Побывав на международном фестивале документального кино «Флаэртиана», прошедшем в этом году уже в одиннадцатый раз, обозреватель «Частного корреспондента» обнаружила не только много сложных историй из жизни неизвестных людей, рассказанных документалистами, но и достаточное количество зрителей, желающих узнать чуть больше о мире и о себе.
Разобраться с тем, что же есть документальное кино без подготовки не получится. Неопытный зритель бросит автору: «Что это у вас тут за хоумвидео?! И почему такая скука?» — и будет прав, но лишь отчасти. Выросшему на игровом, пусть и разного качества кино, зрителю не с первого раза придётся по вкусу снятая порой впопыхах картинка, недоработанные переходы повествования, сбивающиеся диалоги, а то и не выглаженные костюмы героев. Но главная штука современной документалистики в том, что автор пытается разобраться в реальной жизни, а не в вымышленной: это мы там, на экране, нас и наши истории никто не придумал, и мы именно так выглядим.
Зрителям открываются подчас довольно сложные истины. Причём каждому свои: о себе, чужих людях, их проблемах; о чуждых прежде культурах, о тщете гуманизма, беспомощности рефлексии и жизни, цель которой — выживание, где победа даётся единицам, и смысл её размывается завтра же, где намерение навязывается бытием, а не волей. Впрочем, равно как и наоборот.
«Частный корреспондент» снова пообщался с президентом пермского международного фестиваля документального кино «Флаэртиана» Павлом Печёнкиным, и выяснил, чем же документальное кино отличается от игрового, в чём его главный гуманитарный месседж, и какие проблемы есть у современных российских документалистов.
— Чем принципиально документальное кино отличается от художественного?
— Игровое кино это ведь рефлексия авторов – сценариста и режиссера — так? Вы можете соглашаться с ней или спорить, они всё равно будут настаивать на своём видении. В этом смысле документальное кино — это рефлексия по поводу окружающего тебя мира, групповая рефлексия. И это принципиальное отличие. В отличие от игрового кино в документалистике очень важен этический код, в игровом — нет. Смерть в игровом кино часто ничего не стоит, в документальном кино смерть нечто беспредельно трагичное. Настолько, что крайне редко документалисты обращаются к этой теме. А любовь в документальном кино – напротив — далеко не самый распространенный сюжет.
— Мы с коллегой пытались нащупать ещё отличия после одного из просмотров, и вот что получилось: участие в документальном кино это процесс самоосознания для героя, это эксперимент и невозможность спрогнозировать финал для автора, и, конечно же это реальность событий происходящих с реальными людьми. Мы ничего не упустили, не отвлеклись?
— Документальное кино создаёт некую диалоговую структуру между автором, героем и зрителем. Это рефлексия по поводу вещей происходящих здесь и сейчас. Это аналитика жизни. Понятно, что думать о жизни других людей непросто. Мы бежим в какие-то пещеры, иллюзии, упрощающие наше понимание мира, будь то игровое кино, телевидение, алкоголь с наркотиками, прочая мишура.
Документальное кино это повод для нормального человека подумать о жизни, о себе, о государстве, о людях других культур... Непонимание и невнимание к тому, что обычный человек нуждается в искренней и правдивой информации меня лично очень беспокоит.
С другой стороны, это ещё и живой мост с миром. Ведь когда ты говоришь с людьми в Европе, видишь, что они не знают о России. Мы и сами не очень-то её понимаем, Россию. От европейцев, американцев побывавших в России часто слышишь, что тут началась жизнь: зрителя интересует окружающая действительность. В том, что появляются авторы, готовые этот интерес удовлетворять, видна попытка ответить на общественный запрос. Устами единиц они говорят за многих — одни и те же истории происходят одновременно с разными людьми в разных частях света.
У честного документального кино ведь очень благородные цели. А благородство — это сложное волеизъявление, да?
— И воспринимается оно как правило многояко...
— Документальное кино пытается стать неким прибежищем независимого взгляда, не бизнесом. Потому, что игровое — это всегда бизнес: деньги, реклама, канские лестницы, оскары... Документалистика — это реальная, очень человеческая, сдержанная такая история. Редкий пример аналитики, напитанной любовью.
Ведь смотрите: главное условие для съёмки современного документального кино — умение автора полюбить героя, уважать его, быть равным ему, быть с ним честным. Признак хорошего фильма — это прежде всего открытый герой, доверяющий режиссёру. В результате этого диалога появляется третий человек, который верит в происходящее — зритель — он верит историю. Когда три стороны друг другу верят, это и есть документ.
— Стало быть, документалистика резко отличается и от телепублицистики. Там в любом случае прописывается сценарий, и всегда хорошо, если автор не стремится симпатизировать своему персонажу, да и не всем персонажам получится симпатизировать.
— Естественно. Корреспондент должен знать заранее ту историю, которую он собирается снимать, и он её пишет, и рассмотреть он её должен с разных точек. Да и оператор часто снимает её без участия автора. Тут же, наоборот, ты разбираешься в истории с чистого листа, не зная, чем всё это в итоге кончится, и смотришь либо глазами камеры, либо глазами героя.
Если говорить о глубинных смыслах, то современное документальное кино — литература двадцать первого века. Во всяком случае, для себя я это так называю. Рефлексия острая, тонкая, наполненная человеческим смыслом, соболезнующая, сострадающая.
— И вот тут портрет публики напрашивается, вы могли бы обрисовать, кому в России интересны такие мощные переживания?
— Это люди в возрасте, примерно, от 25 до 55 лет — самый продуктивный для социума возраст. Люди, которые задумываются над смыслами и ищут ответы. Есть подозрение, что они мало ходят на массовое кино из-за его утомительной схожести друг с другом и агрессивного навязывания его рекламой. Им документалистика — своего рода убежище.
— Пути развития документального кино нужна своя стратегия, или «куда кривая выведет»?
— Стратегия необходима. И необходимы свои технологии. Мы пытаемся это всячески развивать в нашем клубе в кинотеатре «Премьер» (небольшой кинотеатр на Комсомольском проспекте в Перми, возглавляемый Павлом Печёнкиным, один из залов которого предназначен для демонстрации документального кино. — прим. Часкор). Мы узнаём, кто наш зритель, пытаемся выяснить как он нас понял, и куда двигаться дальше. С другой стороны — масса психологов, социологов и аналитиков, для поиска неких компенсаторных стратегий, изучают документальное кино. Потому что оно само по себе — новая социальная технология. Нет проблемы, которую нельзя было бы обсудить с его помощью.
Как-то после просмотра фильма в Высшей школе экономики я спросил у студентов, почему вы смотрите это кино? Почему вдруг произошла эта вспышка интереса? Один из них мне ответил, что темы, которые обсуждаются в этих фильмах, он не смог бы обсудить ни с кем: ни с родителями, преподавателями в университетах, учителями в школе.
У нас не обсуждён целый пласт жизни! У нас нет для этого диалоговой платформы. Возможно, во всяком случае, мне бы очень хотелось, чтоб наша страна из некогда самой читающей, стала страной внимательно и много смотрящей документалистику.
— Самой массово рефлексирующей?
— Страны рефлексирующей по поводу реальности, а не по поводу «Аватара».
— А вот обилие благородства, которым якобы пронизано сегодня документальное кино, нет ли опасности, что «придёт человек с плохим и некрасивым сердцем» и сделает из честной, искренней современной документалистики надёжный инструмент пропаганды?
— Так и происходит на телевидении. Что мы видим по ведущим каналам? Все, что угодно, кроме документального кино. Хотя журналисты пафосно называют свои неловкие упражнения «фильмом». Ни на одном фестивале документального кино не найдешь телевизионного продукта. Что это значит? Ровно то, что телевидение и есть пропаганда.
Но учитывая, что документалистика последние пятнадцать-двадцать лет поддерживалась силами нескольких энтузиастов, а теперь она собирает пусть небольшие, но полные залы людей, можно предположить, что жанр актуальный, необходимый и жизнеспособный.
В документалистике важно сохранить уровень чистоты главной составляющей: мотивации автора. Ведь посмотрите, большинство победителей фестивалей документального кино это люди, которые просто захотели рассказать свою историю. Это люди, живущие помимо бытовой ещё и духовной светской жизнью. Интерес расположенный дальше собственных нужд — это и есть аристократия духа. Выросло поколение людей обеспечивающих духовные потребности общества.
— Аудитория «Флаэртианы» за последние годы увеличилась?
— Она увеличилась в разы. Уже третий год подряд число посетителей колеблется около 8 тысяч. Плюс, до фестиваля мы проводим он-лайн фестиваль. В кинотеатре «Премьер» есть зал, в котором показывают только документальное кино, и за год его посещает несколько тысяч человек. Всего кинотеатр принимает ежегодно порядка 60 тыс. зрителей, чуть меньше десятой части — зрители документалистики. Ведь есть люди, которые хотят смотреть это кино и помимо «Флаэртианы». Причем, это, можно сказать, один из самых успешных залов в кинотеатре, хотя понятно, что он существует за счёт государственной поддержки, поэтому можно позволить себе держать невысокие цены на билеты, а то и вовсе бесплатные сеансы проводить.
— Не опасаются ли представители кабинетов, в которых подписываются бюджеты поддержки, что народ, станет слишком много думать и рефлексировать?
— Нам решать, чем мы хотим стать: сырьевым придатком Запада, во всех практически смыслах, или страной, которая производит множество разной продукции, в том числе интеллектуальной. Проект культурной столицы, анонсируемый Маратом Гельманом, реализующийся с участием губернатора края, идея вдохновляющая. А то, что реально происходит на «Флаэртиане» — для многих участников процесса — реализация мечты. Поэтому драйв, которым сопровождается всё это движение, мне очень симпатичен.
— Драйв по-прежнему чувствуется? Всё-таки одиннадцать лет «Флаэртиане», дух со-творчества не выветрился?
— Нет. И сейчас мне намного интересней находиться тут в Перми и заниматься своим делом, чем, скажем, путешествовать по миру, тусоваться на кинофестивалях и прочее. Я вижу, что делаю важное и полезное дело, и меня это радует.
— Есть ощущение, что при всех прочих равных: найти историю, узнать её и рассказать, российская документалистика пока сильно не в свою пользу отличается от западной качеством картинки, умением оформлять видеоряд, титры. Почему нашим документалистам труднее даётся Final Cut?
— Это большой недостаток порыва. Человек хочет высказаться, но не всегда знает как это лучше сделать технически, а учитывая, что всё делается, как правило, на свои деньги, — делается одним человеком, и учится он на собственных ошибках. Насколько каждый автор может вырасти зависит от того как долго он захочет практиковать. И я не сомневаюсь, что многие нынешние авторы выберут путь профессионального роста. Научиться определять экспозицию, выбирать ракурс, и уж тем более управляться с компьютерной программой не трудно, было бы желание.
— Некоторые фильмы показались зрителю недорассказанными, как бы без концовки, должен ли автор-документалист, по примеру классической драматургии, докручивать истории до финала, или это просто не всегда возможно и лучше смириться с особенностью жанра?
— Завершённые истории это, конечно, часто профессиональное достоинство автора, но часто это и просто везение. Нельзя человеческую реальную жизнь воткнуть в чёткую драматургическую схему: завязка — кульминация — развязка. Реальная жизнь много сложнее, как правило. И режиссёр должен брать схему, но только в том исполнении, которое гармонично свяжется с сюжетом. Очень часто насильно прикрученный финал неприятно режет глаз и всё портит. Но тем и отличается хороший документалист: он умеет рассказать историю целостно.
Главные награды прошедшей «Флаэртианы» распределены следующим образом: гран-при «Большой Золотой Нанук» за лучший фильм фестиваля, которым признан «OUTRO», получила Юлия Панасенко (Россия), приз «Серебряный Нанук» за лучший полнометражный фильм «Шахта №8», присуждён Марианне Каат (Эстония, Украина), приза «Серебряный Нанук» за лучший короткометражный удостоен фильм «Последний день лета», Петр Стасик (Польша).
Беседовала Соня Янсон
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Канн-65: Ханеке бросает перчатку .
Вектор мировой культуры смещается в Австрию. - Канн: многообещающее начало .
Cочетание гламура и серьезного искусства. - Для тех, кому за тридцать.
16 мая в городе Канне, что на Лазурном берегу, откроется юбилейный, 65-й кинофестиваль. - Помолясь-благословясь.
О фильме Павла Лунгина «Дирижер» . - Сознание третьего мира.
Почему в России с успехом прошел голливудский фильм, который провалился в США. - Сибирь - монамур.
В Ханты-Мансийске открылся 10-й, юбилейный кинофестиваль «Дух огня». - Тюрьма научит.
Дневник Берлинале-2012: в отсутствие сильных молодых конкурсантов пришлось наградить классиков. Главный приз фестиваля получила тюремная драма братьев Тавиани «Цезарь должен умереть». - Берлинале входит в штопор .
Дневник Берлинале-2012: Александр Роднянский, Билли Боб Торнтон и их «Машина Джейн Мэнсфилд», новый фильм Алексея Мизгирева «Конвой» и немецкие страдания . - Приговоренные к жизни .
Дневник Берлинале-2012: конкурсные фильмы про смертников, драма про 11 сентября от автора «Чтеца» и «Часов» и режиссерский дебют Анджелины Джоли . - Занимательная мизантропия.
В российский прокат вышел фильм Александра Сокурова «Фауст».
