Я не словак, не левак, не гей, не еврей, и вряд ли уместно считать порнографией три-четыре «Пентхауса», завалявшихся на моём подоконнике. Почему же так понравилась книжка? Почему мне бесконечно симпатичен поверхностный человек, нарисовавший банку консервированного супа?
«Амфора» выпустила книжку «ПОПизм: Уорхоловские 60-е».
Звучит отвратительно. Красующееся на обложке (да прямо на уорхоловском лбу!) розоватого цвета словечко «ПОПИЗМ», полагаю, совсем не то же самое, что оригинальное «POPism»!?
Кроме того, пока читаешь мемуары Энди Уорхола в переложении Пэт Хэкетт, мечтаешь о фотографиях персонажей, да и о картинках самого Уорхола мечтательно вспоминаешь тоже. Выпускать книжку подобного рода без иллюстраций — неправильно.
Что же касается содержания, да и самого факта публикации старинного мемуара на русском, тут двух мнений быть не может: и любопытно, и своевременно; пир духа.
Проглотив половину, вышел прогуляться, а заодно прикупить «Энни Холл» Вуди Аллена. Решил уточнить цитату, которую смутно помнил полтора десятка лет: «Разве ты не видишь, что во всей стране нью-йоркцев считают левоеврейскими гомосексуальными порнографистами?!»
Аллен как всегда обиженно выпучивает глаза, дистанцируется, но Уорхол говорит ровно о том же:
«Во взятом напрокат грузовике, вместе с «Велветами» и Нико, направились в Анн-Арбор сыграть в Университете Мичигана. Остановились в мотеле, и там опять пришлось пройти процедуру мальчики-налево, девочки-направо, хотя каждый твердил старушке-хозяйке: «Да мы ж тут все извращенцы».
Впрочем, Уорхол находит неожиданного союзника: «Определенно самым поп-стильным появлением на публике в 60-е стал визит Папы Павла VI в Нью-Йорк. Всё за один день — 15 октября 1965-го. Самый хорошо спланированный, прекрасно освещённый медиавыход к общественности в религиозной (и, вероятно, развлекательной) истории. «Впервые в этой стране! Только один день! Папа в Нью-Йорке!» Отвечая на вопрос журналистов, что больше всего понравилось ему в Нью-Йорке, сказал: «Tutti buoni (Все хорошо)», что в точности совпадало с поп-философией».
Я не словак, не левак, не гей, не еврей, и вряд ли уместно считать порнографией три-четыре «Пентхауса», завалявшихся на моем подоконнике. Почему же так понравилась книжка? Почему мне бесконечно симпатичен поверхностный человек, нарисовавший банку консервированного супа?
…Ещё не дочитал, но уже прилип к телеэкрану: там Первый канал любезно предложил пересмотреть «Кинг-Конга» от Питера Джексона. Некий юнга обсуждает со своим приёмным отцом «Сердце тьмы» Джозефа Конрада: «Но эта книга не о приключениях, а о чём-то другом!» — «Да, Джимми, именно так».
Вот и книжка Уорхола не про 60-е в Нью-Йорке, не про «ПОПИЗМ», и даже не про «POPism», но про что-то другое.
Между прочим, нью-йоркская вольница, пережитая и описанная Уорхолом, заставила вспомнить труды знаменитого математика и публициста перестроечной поры Игоря Шафаревича. Нечто про «малый народ», который хитроумно навязывает свою волю, свою этику с эстетикой народу большому и доверчивому.
Мама дорогая, получается, левоеврейские гомосексуальные порнографисты везде?
И не только они! С чувством глубокого удовлетворения воспринял тот факт, что понятие «грамотные», которое, казалось, я вызвал из небытия и которое пытаюсь здесь укоренить, старше меня самого.
Вот слова заслуженного американского социолога Петера Бергера: «Средних лет профессора, особенно философы, и особенно в наших более старых университетах, создали специализированные монополии в использовании языка, для того, чтобы защитить свой элитный статус как грамотных».
Уорхол симпатичен мне потому, что он отстаивает право маленького массового человека на достоинство. Он против «специализированных монополий», против возомнивших о себе жрецов, против барства.
Его стратегия восхитительна! Допустим, жрецы культивируют абстрактный экспрессионизм. В противовес Уорхол ловко живописует завалявшуюся у него в холодильнике банку томатного супа «Кэмпбелл», а заодно формулирует: «Смысл поп-культуры в том, что кто угодно может заниматься, чем ему вздумается».
Борьба велась нешуточная, и частично она описана в книжке:
«Марисоль была приглашена на вечеринку абстрактной экспрессионистки Ивонн Томас, она взяла с собой Боба Индиану и меня. Мы зашли, шум поутих, все взгляды устремились на нас. (Было совсем как в «Изгоняющем дьявола», когда девочка выходит к маминым гостям и писает на ковер.) Я увидел, как Марк Ротко отвёл хозяйку в сторонку и, глядя в нашу сторону, обвинил её в предательстве:
- Как ты могла впустить этих?
Я огляделся и понял, что вокруг полным-полно тоскливых и нудных интеллектуалов».
«Как мы могли впустить этих?!» — неизменный стон всемирного барского интернационала.
С некоторых пор не булыжник, но банка консервированного томатного супа — и орудие, и пароль мирового пролетариата.
Кстати, «Кинг-Конг». Наоми Уоттс играет здесь свою обычную роль, роль чувствительной плебеечки, которая взыскует культурки и сопутствующего социального статуса, но смертельно боится не вписаться.
Ровно то же самое она делала у Линча в «Маллхоланд-драйв». И там, и здесь её героини — всего-навсего танцовщицы — мечтают о серьезной драматической работе, то бишь о внутренней сложности.
Влюблённая обезьяна Кинг-Конг метафорически обозначает инстинкт. Кинг-Конг не намерен отдавать свою милую простоватую девочку одному очень большому городу, где, как нам теперь известно, зловредничают, культивируя свою сомнительную культурку, левоеврейские гомосексуальные порнографисты.
Одного из таких играет Эдриан Броуди. Его персонаж, трепетный драматург, в пьесы которого как раз и мечтает вписаться героиня, — полная противоположность Кинг-Конгу. Драматург: «Я пишу для Вас!» Наоми: «Это неочевидно!» Драматург: «Главное — подтекст, ищите между строк!» Кинг-Конг же, наоборот, сама непосредственность.
В предпоследней сцене подстреленный инстинкт гибнет, срываясь с городского небоскреба, и героиня тут же (!) падает в объятия вовремя подоспевшего витиеватого драматурга.
Зрители, которые не отслеживают эту метафорику, эти метания «ищущей» плебейки между природой и культурой, закономерно морщатся, принимая выдающуюся работу Питера Джексона за кино семнадцатого сорта.
Впрочем, самого главного героя картины играет сумасшедший актер Джек Блэк. Он создает образ кинорежиссёра, который, наплевав на салонные сюжеты, мечтает заснять на пленку инстинкт как таковой.
По сути, Джек Блэк воплощает на экране образ Энди Уорхола, который был не только художником, но и плодовитейшим независимым кинорежиссёром, автором многочасовых опусов с названиями вроде «Плоть» или «Трах-перетрах».
В самом начале «Кинг-Конга» голливудский продюсер пытается сказать о герое Блэка хоть что-нибудь хорошее: «Ну, этот парень сделал же несколько не вполне провальных картин…»
Энди Уорхол о себе: «Я хотел сделать «плохую книгу», так же как я делал «плохие фильмы» и «плохое искусство», потому что, если делаешь что-то совершенно неправильно, на что-нибудь обязательно наткнешься…»
Запад понимает, что плебеи всё равно придут и потребуют свою долю. Потребуют, возьмут (и в худшем случае ценою крови!), сначала сделают совсем плохо, потом просто плохо, но, в конечном счёте, «на что-нибудь наткнутся».
В России же борьба за, прости господи, символический капитал ведётся слишком бескомпромиссно: доминирующая на данный момент социальная группа стремится унизить противника до крайности, стереть саму память о нём и его бесспорных достижениях. Так было при Советах, так было в перестройку, так сейчас.
В магазине полистал новый сборник Захара Прилепина: интервью с разными писателями плюс собственные высказывания автора. Поднимая на щит Леонида Леонова, Прилепин попутно опускает любимца либеральной интеллигенции Юрия Трифонова, объявляя того инкарнацией всего-навсего Гарина-Михайловского.
(«Детство Тёмы» или я что-то, хе-хе, понапутал?)
Я ни Леонова, ни Трифонова не читал. Однако, осознавая тот факт, что в социально-психологическом плане Прилепин мне несравненно ближе, нежели сторонники Трифонова, наезд втайне одобряю. Хотя и понимаю, что это, в общем-то, неправильно. Есть в этом какая-то мелочность. Нет в этом широты души, которую я по мере сил культивирую.
Борюсь с собой, за 40 рублей покупаю в «Букинисте» большой том Трифонова, но, поразмыслив, на следующий день сдаю его обратно, уже за десятку.
«Возьмите вашего Гарина-Михайловского!»
Продавщица не поняла, фыркнула и обиделась.
Уорхол знает, что в эпоху масс-медиа «важно не то, каков ты есть, а то, каким тебя представляют». Один из главных сюжетов книги — размывание идентичности вкупе с триумфом воображаемого. Сначала Уорхол доверяет своим коллегам по «Фабрике» вести от его имени телефонные переговоры. Потом они дают от его имени пространные бестолковые интервью. Наконец, его приятель, «красавец-танцор» Аллен Мидгетт отправляется под видом Энди Уорхолла читать лекции по университетам (десять фанерных составов «Ласкового мая» тоже ведь отсюдова).
«Мы переглянулись и подумали: а почему нет? Так обычно бывает в кино: все слышат какую-нибудь глупость, а потом постепенно начинают понимать, что, может быть, не такая уж это и глупость. И потом, Аллен такой красивый, что им должно было ещё больше понравиться. Из Аллена Мидгетта Энди Уорхол получился даже лучший, чем из меня самого — у него очень высокие скулы, пухлые губы, ровные изогнутые брови, он просто невероятно красив и лет на 15-20 моложе! К тому же мы годами играли в «звёздную эстафету» на вечеринках и презентациях Нью-Йорка, представляя Виву Ультрой, Эдди мной, а меня Джерардом…»
Лекции прошли на ура, красавец-танцор не подкачал. Когда обман всё-таки раскрылся, деньги пришлось возвратить. Представитель университета уставился на извинившегося Уорхола: «Как я могу быть уверен, что на этот раз говорите действительно вы?» После паузы, проведённой в раздумьях, я ответил: «Не знаю».
Глупость в эпоху масс-медиа, в эпоху тиража притворяется особенно усердно. Однако вывести её на чистую воду реально, даже не имея под рукой Уорхола сотоварищи. В России первый признак зловредной глупости — апелляция к «духовности» и её сводной сестре — классической русской литературе — в качестве последней инстанции.
Русская классическая литература сама по себе не плоха и не хороша, на любителя. Просто её безответственно прибрали к рукам и присвоили баре.
Пару месяцев назад кто-то из политтехнологов вбросил в российское медиа-пространство слоган: «Бороться с коррупцией внутри себя!» Целую неделю на диком наречье говорили и политики, и участники телевизионных шоу. Я взялся посчитать: сколько человек и сколько раз гордо предъявят в эфире эту формулу, производную от идеологии «богатого внутреннего мира». Запутался.
Наконец, кто-то поборникам духовности подсказал, и кошмарная формула с повестки дня была снята.
Разволновавшись, решил почистить книжные полки и подготовил к помойке составленную Артемием Троицким перестроечную энциклопедию «Рок-музыка в СССР». Успел прочитать следующее: «В начале 70-х появляется множество ВИА, которые, сохраняя чисто формально внешние признаки рок-групп, стали воплощением худших традиций коммерческой музыки с её полной бездуховностью» . Теперь вы понимаете, почему я всегда был за ВИА и против всех рок-групп перестроечного разлива?
Чисто формально.
Чисто конкретно.
Кстати, в «Энни Холл» есть упоительный эпизод в духе Уорхола. Вуди Аллен с Дайан Китон стоят в очереди за кинобилетами. Сзади претенциозный преподаватель из университета Калифорнии отстаивает проблемы духовности в разговоре с молодой спутницей. Дураку понятно, что духовность нужна ему лишь для того, чтобы, парализовав её уже сейчас, сразу после сеанса забраться к ней под юбку.
Вуди Аллен возмущен не меньше моего. Едва преподаватель начинает верещать про теорию коммуникаций Маршалла Мак-Люэна, саркастичный Аллен выводит из-за рамки кадра импозантного старичка-профессора, который, представляясь как раз Маклюэном, авторитетно заявляет говоруну-профессору, что тот, хотя и грамотный, понимает его, Маклюэна, теорию неправильно.
И всё-таки два слова о рок-группах. О западных. «Велветы», которых продюсировал Уорхол и о которых в книжке достаточно много, к числу моих фаворитов не относятся. Зато помню потрясение 15-летней давности от видеокассеты с записью концерта Led Zeppelin.
Нужно заметить, что в начале 90-х я был завсегдатаем Большого и Малого залов Консерватории, и я был фанатом квартета имени Бородина. Случайно увидав концерт рок-группы, к которой давно охладел, сильно удивился. Аудиозаписи, помнилось, поражали экспрессией и предельной экстатичностью. Но видеозапись наряду с акустическим экстазом предъявила статичных парней, аккуратно занимающихся серьёзным делом.
Это был всё тот же квартет имени Бородина, те же музыканты серьёзного профиля, но только с другими инструментами и с другим репертуаром!
Видеокассета радикально поменяла моё отношение и к Западу, и к западной культуре. Увидал, каково это — исследовать неведомое и быть первопроходцем. Они играли не модное, не подсмотренное, им принудительно диктовал их собственный кинг-конг.
Все наши популярные форматы, и социальные, и телевизионные — заёмные. Кроме, разве что, КВНа, этой образцово-показательной школы лакейства, этого университета подобострастия.
Возврат к советскому осуществляется не по чьему-то злому умыслу. Это происходит потому, что Советская власть противопоставляла себя Западу и настаивала: «я — сама!» Постсоветское подражательство как таковое — это и не хорошо, и не плохо. Однако Запад моментально опознаёт подержанный дискурс, вцепляется в глотку, изысканно опускает и тутошнюю историю, и тутошнюю элиту. Элита нервничает, злится, вспоминает о самостоятельности, взыскует достоинства. Но наша единственная «территория самостоятельности», пускай проблемная, — это территория, на которой осуществлялся советский проект.
Подождите, едва верхи обидятся на Запад по-настоящему, они вернут многое и многое. Кажется, это Юрий Олеша выделял эпизод из «Идиота», где некий любитель деньжищ не спешит бросаться за ними в камин, но, сцепив зубы, держится на самолюбии. Держится вплоть до обморока.
Они сожгут даже свои большие деньги, едва Запад начнет глумиться по-взрослому. О, этот суровый англосаксонский юмор!
«Нижнее белье окончательно исчезло к 1966-му, когда такие, как Интернэшнл Велвет (не путать с Велвет Андеграунд — И.М.), в самый мороз ходили без чулок и белья», — фиксирует Уорхол. Согласитесь, есть большая разница между той девушкой, которая гордо появляется на людях голой потому, что так велит её собственный кинг-конг, и той, которая сначала вертит кукольной головой, считывая господствующие тенденции, а потом истерично стаскивает и колготки, и трусики в кабинке замызганного женского туалета.
Первая кажется мне гениальной, достойной самой возвышенной любви и коленопреклонения. Вторая называется шлюхой, и цена её зависит от рыночной конъюнктуры.
Месяц назад военщина свергла руководителя одного латиноамериканского государства, после чего СМИ вбросили термин демократически избранный президент Гондураса. То же самое, что, насмотревшись «Дома-2», стаскивать трусики в туалете урюпинской дискотеки.
В нашем региональном телевизоре дают искусствоведческий комментарий к выставке Поленова: «Заметно, что художник изобразил не ворону, а именно ворона; это разные птицы, и это хорошо видно, если приглядеться…»
Тоже анализ. Доминирует любовь к отеческим гробам и орнитологическая выучка. Но я бы научил массы восхищаться банкой консервированного супа.
Внезапно поучаствовал в одной конференции. Зарубежные киноведы, хотя и объявили там, что «12» Никиты Михалкова — «не фильм, но нечто на плёнке», тем не менее, три четверти времени (!) посвятили обсуждению именно этой картины. Мне особенно понравилось следующее наблюдение: дескать, Михалков поручил актёрам-мужчинам играть разные типы женской истерики. Смешно и верно! «Стояла баба», стояла и истерила.
Кстати, посмотрел «12» только теперь: это сильное, актуальное и, главное, не провинциальное высказывание про то, что именно истерика становится в постсоветской России доминирующим способом существования.
Напротив, приключения расейской Правды-матки в многочисленных картинах квази-документального стиля никого на Западе не интересуют. Тётка уж больно провинциальная.
В середине 90-х телевизор предъявил стычку Станислава Говорухина с Марком Захаровым. Они были приглашены на ток-шоу, посвященное очередным судьбоносным демократическим выборам. Один из них явился чуть позже и попытался присесть на крайний стул, который почему-то взялся оборонять от него другой. «Тоже мне, режиссёр!» — «Ты, что ли, режиссёр?!»
Когда-то я описывал эту историю с подробностями: прямой эфир донёс все скандальные детали, все интонации и жесты. Жизнь срежиссировала и бытовой план, и социокультурные подтексты.
Ещё тогда подумалось: к этому с неизбежностью придут они все. И Говорухин, и Захаров — классики, выдающиеся мастера. На днях посмотрел по «России» четыре серии «12 стульев»: и хохотал, и присвистывал. Гении, безусловно. Регионального масштаба. На Западе это абсолютно никому не интересно. И скоро это будет осознано здесь в качестве самой серьёзной проблемы.
Наш Кинг-Конг мёртв. Нашу пьесу кропают занудливые второстепенные драматурги, поминутно оглядывающиеся на Запад.
Недавно в интернете прошумела история с участием двух медиа-персон. Оба товарища отличились на поприще создания солидных «буржуазных» медиаресурсов. Но один делал это давно, второй же, тот, что помоложе, недавно. И вот выяснилось, что второй первого категорически не знает! Не в смысле «не уважает», а попросту не знает: «кто это?», «что это?», «откуда это?» Ещё оскорбительнее.
Грамотные всполошились: потеря статуса, нарушение правил игры, караул! На самом деле ничего экстраординарного не произошло. Мне как раз привезли в подарок из Питтсбурга значок, где Энди Уорхол насмехается: «Ваши пятнадцать минут (славы) истекли!»
Надеюсь, читатель понимает, что в этой истории меня интересуют эмоции грамотной толпы. Взыграли — у кого въяве, а у кого втайне — самолюбия. Обе медиа-персоны вне подозрений. Интересна реакция тех, кто мыслит сословными категориями и полагает: имя не стирается.
Хотя имя Энди Уорхола действительно не стирается!
Этим именем открывается любопытная книжка Олега Сивуна «Brand». Первая глава — «Andy Warhol». Следом — «Barbie» и тому подобная неодушевленная мутотень.
Тираж отпечатан в Тульской типографии, на первом этаже которой есть популярный магазинчик, где задёшево продают всё свежеизданное. «Brand» стоит там всего 40 рублей, поэтому, зная о моей симпатии к Уорхолу, друзья несут и несут мне эту броско оформленную книжицу.
Выделил отдельную полочку. Сегодня подарили четырнадцатую. Есть в этом что-то концептуальное.
То, что Олег Сивун зачислил Уорхола в «брэнды», сильно меня расстроило. Он живой! Он живой и светится.
Знаю наизусть всего одно русское стихотворение, и оно так идёт моему сегодняшнему герою:
Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идёт, и плачет, уходя.
Он плачет, он давно ушёл, но мы-то ещё посуетимся.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
