Грот-мачты и бом-брамсели, абордажные крючья и кудрявые парики, умные попугаи и золотые пиастры — если при этих словах у вас сладко сжимается сердце, то «Сокола и Ласточку» можно брать не раздумывая. Если же нет — ну тогда, пожалуй, несусветную сумму в 400 рублей, которую алчные книгопродавцы повсеместно просят за нового Акунина, можно инвестировать с большим удовольствием — ничего иного под стильной обложкой в стиле ретро обнаружить при всём желании не удастся.
Свой новый роман «Сокол и Ласточка» Борис Акунин не стал включать в проект «Жанры», хотя имел к тому все основания: очередная книга главного поставщика бестселлеров на российский рынок — это образцовая история про пиратов, вполне в духе «Приключений капитана Блада» или, если отвлечься от высокой классики, всенародно любимых «Пиратов Карибского моря».
Грот-мачты и бом-брамсели, абордажные крючья и кудрявые парики, умные попугаи и золотые пиастры, острые шпаги и смуглые головорезы — если при этих словах у вас сладко сжимается сердце, то «Сокола и Ласточку» можно брать не раздумывая. Если же нет — ну тогда, пожалуй, несусветную сумму в 400 рублей, которую алчные книгопродавцы практически повсеместно просят за нового Акунина, можно инвестировать с большим удовольствием — ничего иного под стильной обложкой в стиле ретро обнаружить при всём желании не удастся.
Формально книга принадлежит к самому, пожалуй, неудачному акунинскому циклу и продолжает романы «Алтын-Толобас», «Внеклассное чтение» и «Ф.М.». Однако на сей раз автор решил не изнурять читателя унылой фигурой баронета Николаса, правнука великолепного Эраста Петровича Фандорина, и практически сразу перешёл к делу, а именно к похождениям очередной фандоринской родственницы, девицы Летиции фон Дорн.
В 1702 году этой некрасивой, но энергичной и по-своему обаятельной барышне приходится покинуть родовое гнездо и отправиться выручать из марокканского плена горячо любимого отца — шпиона, путешественника и авантюриста. Отплыв на корсарском корабле от французского берега, Летиция оказывается вовлечена в массу традиционных пиратских развлечений, сводящихся в конечном итоге к одному ключевому слову — «сокровища». После многочисленных мытарств, побегов, похищений и переодеваний все герои (включая злополучного баронета, которому через триста лет после описываемых событий приходится разбираться в похождениях мятежной Летиции) в том или ином виде получают свои сокровища — кто-то вполне материальные, кто-то духовные, а кто-то — метафорические.
Если бы «Сокол и Ласточка» принадлежали перу не Бориса Акунина, а, скажем, Владислава Крапивина, роман этот с большой долей вероятности вообще не попал бы в поле зрения взрослого читателя.
И по тематике, и по стилистике, и по оформлению (книга издана на искусственно состаренной бумаге, со множеством картинок), и по уровню, если так можно выразиться, психологических проблем это вполне добротное подростковое чтиво, попавшее в категорию all-age bestseller в силу причин исключительно персонального характера — Акунин у нас в стране традиционно считается писателем для взрослых, вот и читают его преимущественно взрослые.
Однако, пожалуй, это тот самый случай, когда впадать в грех возрастного снобизма всё же не стоит. Конечно, роман про пиратов — не совсем та литература, которую станешь читать, как выражался почтальон Печкин, «с целью повышения образованности» или для духовного саморазвития.
Однако в качестве напоминания о том, что удовольствие можно получать в том числе и от самых простых, детских вещей (при условии, что они хорошо сделаны), «Сокол и Ласточка» — вещь поистине бесценная.
Свою честно заработанную репутацию гаммельнского крысолова, способного повести за собой читателя в любые, даже самые экзотические литературные дебри, Акунин использует исключительно во благо — на сей раз он фактически заставляет нас вспомнить о существовании такого прекрасного литературного жанра, как пиратский роман, и, возможно, полюбить его заново. Что называется, большое человеческое спасибо — в самом ведь деле с тринадцати лет как-то подзабыли.
Единственное соображение, заставляющее относиться к этой затее насторожённо, — это некоторая механистичность полученного результата, то есть самого текста романа. Конечно, сравнивать сегодняшнего Акунина с ним же десятилетней давности довольно бессмысленно (ни один автор никому не давал обязательств быть вечно равным себе).
Однако приходится признать: давным-давно, во времена «Азазеля» и «Левиафана», акунинский текст был живым, он дышал и звучал, в нём были трогательные нелепости и естественные, почти разговорные обороты, его можно было (а порой и хотелось) читать вслух. Сегодня же при прочтении «Сокола и Ласточки» чуткое читательское ухо неизбежно уловит лишь ледяной перестук бездушных стальных шестерёнок.
Трудно отделаться от впечатления, что, до блеска шлифуя своё мастерство жанрового романиста, Акунин всё дальше уходит в безводные земли литературного экзерсиса, в которых уже нет места ничему тёплому, живому, человеческому… Чем совершенней становится приём, тем меньший эмоциональный отклик он вызывает в читателе, и, похоже, Акунин вплотную приблизился к критическому в этом отношении рубежу.
Впрочем, это обстоятельство имеет отношение не столько к литературе, сколько к фигуре её автора. Который, сколь бы востребованными, популярными и коммерчески успешными ни были его книги, тем не менее отродясь никому и ничего не должен. И никто — ни Бог, ни царь и уж тем более ни преданный читатель — не вправе запретить Акунину играть в бирюльки, если настоящие живые люди ему поднадоели. В конце концов, делает он это мастерски.
