Кинофестивали, вообще-то, есть приобретение ХХ века — «чудовищного», как его любят называть гуманисты. Спору нет, более ужасающего столетия со времён «мрачного» Средневековья трудно изыскать; и вот на этом «чудовищном», «ужасающем», антигуманном и прочая, прочая фоне — вдруг нате вам пожалуйста, фестивали. То есть блеск, шум, чад, кинозвёзды, светский шик и лоск: ни дать ни взять иллюстрация к старому советскому клише о «контрастах». Кинофестивали как островок света и блеска посреди тьмы нашего новоявленного средневековья…
Что есть, то есть: когда в Европе уже назревала Вторая мировая и было не до радости с весельем пополам, стартовал Венецианский, старейший в мире; чуть погодя, перед самым началом войны, в пику ему и Каннский. Потом — уже по всему миру — фестивали расплодились в неимоверных количествах. Эксперты полагают, что сейчас их насчитывается чуть ли не четыре тысячи.
Каждый мало-мальски уважающий себя городок, местечко, область, губерния стремится обзавестись своим собственным пусть плохоньким, провинциальным, смехотворным, из рук вон организованным, но всё же кинофестивалем.
Но это скорее из соображений общего порядка: чтобы не быть хуже соседей.
Настоящих фестивалей, которые можно назвать концептуальными действами, определяющими стиль чуть ли не целой эпохи, постепенно накапливающими в ноосфере эйдосы, что потом вернутся в виде новых идей, уже закрепившихся в сознании «масс», — единицы. Можно сказать, не покривив против правды, таких всего-то два.
Канн и Венеция (как вы догадались?); Берлин — и, похоже, окончательно — сдал свои позиции в угоду политкорректности, дурновкусию, коммерции, внутриполитическим играм, et cetera. (Впрочем, об этом столько уже говорилось, что возвращаться к этой наскучившей теме не хочется.)
Нет, конечно, в мире ещё кое-что есть: Амстердамский документальный (который называют «документальным Канном»), замечательный Карловарский (с отчётливым славянским оттенком), прекраснейший Лондонский, Монреальский и прочая, прочая.
Но, повторюсь, с Канном или Венецией сравниться не может никто: хотя эту банальность повторяют из года в год тысячи журналистов и кинокритиков, это и есть та самая банальность, которая давно удостоилась статуса чистой, незамутнённой истины.
А вот понять причину возвышения того же Канна среди всех прочих равных действительно довольно трудно.
В чём дело, господа? Откуда взялись эти Нью-Васюки? Заштатный городишко, далеко не первая жемчужина в ожерелье прелестных местечек, расположившихся вдоль Лазурного Берега; городишко, чья инфраструктура никак не располагала к проведению столь широкомасштабных действ. И, что важно, не самая богатая, заметьте, страна — во всяком случае, послевоенную Францию сравнить с Америкой никак невозможно…
И тем не менее.
Всему виной, по-видимому, тот самый дух — беспокойный галльский дух, киноманский угар, парижский «эспри», который в конечном итоге и определяет всё сущее. Высокопарно выражаясь…
Как сетовал юный Бертолуччи, двадцатилетний киноман, что, дескать, кино может изъясняться исключительно на одном языке — французском. Что, мол, итальянский для выражения самого духа кино слишком провинциален…
(Со временем, правда, выяснилось, что для кино годится и китайский, и суахили, и русский, и бог знает ещё какой, но это со временем.) Тогда, во времена юности Бертолуччи, французский — с его чёткостью и регулярностью, с его потаённым эротизмом, с его культурной оснащённостью, с его изяществом — единственно пригодный для языка кино.
Как будто всё, что ни происходило в мире кино — поиски, отчаянные попытки обновления, монтажные изыски, — и вправду вдохновлялось самим духом Франции. Страны (не стоит забывать об этом!) киноманов: только здесь и нигде больше в Европе уже в 50-е выстраивались очереди в кинотеатры. То есть инициатива интеллектуалов как бы поддерживалась и снизу. Да и сверху тоже: нет в мире такой державы, которая бы столь яростно — иного слова не подберёшь — поддерживала отечественный кинематограф, боролась против англоязычного засилья и экспансии Голливуда.
Странно, но этот самый неукротимый дух — интеллектуализма, смешанного с некоторым китчевым блеском; уважения к кино как к таковому, как к факту движущегося изображения, дух киноманства с нарастающим культом звёзд — до сих пор так и витает на Круазетт. Знакомые удивляются — какого, мол, чёрта каждый год там ошиваться? Все фильмы, слава тебе господи, можно через полгода и в Москве увидеть, что там такого особенного, мёдом, что ли, намазано?.. Тем более дороговизна такая, что только держись: для российского журналиста развлечение неподъёмное…
Чистая правда, господа.
И тем не менее того стоит: витание духа самого кинематографа, всепроникающее и настойчивое, волшебства наяву того стоит.
Между тем за всем этим — духом там или буржуазным китчем, которые здесь как нигде слиты воедино, — стоит такая кропотливая, страшная шахтёрская работа, что, приблизившись к самим «шахтёрам», только диву даёшься. Взять хотя бы язык: последний по рангу фестивальный клерк на низкой зарплате говорит по-английски как лорд Броммель, не хуже. Не говоря уже о том, что высшие эшелоны фестивальной власти не только говорят на всевозможных языках, но ещё и посещают чуть ли не все просмотры и пресс-конференции, вставая часов в пять утра.
Далее: Жиль Жакоб, ныне почётный президент, долгие годы Канн возглавлявший, смотрит за год 4 тысячи (!) кассет с присланными на рассмотрение фильмами. Далее: из тех 14 млн евро (!), что выделяется государством на проведение фестиваля, не только не украдено или «отмыто», как принято в наших пенатах, ни копейки, но каждая потрачена с умом и ради удобства журналистов.
Далее: переводчики-синхронисты, переводящие с испанского на английский и тут же с французского на испанский, должны обладать красивым баритоном (!), элегантными интонациями (!) и языком такого объёма, который не снился, по-видимому, и переводчикам правительственного уровня.
Далее: так называемые модераторы, ведущие пресс-конференции, обязаны знать историю кино, новейшие явления в нём и говорить как минимум на четырёх языках как на родных. Внешность, гламурность, безупречные манеры и хорошо сидящий костюм приветствуются. Некоторая расхристанность позволяется одному дедушке-гею — за его несомненное увлечение кино, обширные знания, умение вести конференции и четыре европейских языка в огромном объёме.
Назвать таких людей обслугой просто язык не поворачивается: многие из аккредитованных акул пера, занимающих якобы более высокий статус, в подмётки не годятся этой «обслуге».
…Я обожаю Мостру, Венецианский кинофестиваль (в прошлом году отпраздновала свой личный юбилей — 10 лет на Лидо, острове, где он проходит) и его директора Марко Мюллера, отъявленного интеллектуала, заядлого киномана, профессионального историка кино, теоретика, умнейшего человека и настоящего полиглота (помимо двух китайских наречий, он и по-русски уже прилично изъясняется, про остальные 18 языков я и не говорю), но даже ему не всегда удаётся построить во фрунт свою команду по примеру Жакоба.
Впрочем, ему как раз мешает не только необязательность национального характера, но и… сама Венеция. Соседство столь прекрасного города отвлекает от фестиваля: рамка настолько изящна, что порой не до самой картины.
Однако всё это частности и околичности. Кто кого, кто лучше, блистательнее, кто больше знает и у кого было больше в этом году звёзд, в конце концов не столь существенно.
Существенно же другое: то, что и Марко Мюллер, и Жиль Жакоб упорно, как бы ни разыгрывалась вокруг голливудская вакханалия, давно перетянувшая зрителя на свою сторону, гнут свою линию. Сей скорбный труд отзовётся не немедленно: кинематограф действует осторожно, с большим опережением, медленно, но настойчиво внедряя в наше сознание новые мыслеобразы. Эйдосы будущего, ростки новой культуры, нового миропонимания, как в капсуле, сокрытые в фильмах молодых режиссёров — да хоть из Новой Гвинеи. Кино давно перестало говорить только на французском: на всех языках мира, живых и иногда даже мёртвых, на все темы — и запретные, табуированные совсем недавно в том числе, — с размахом, порой не снившимся и литературе.
Собрать всё это в одном месте в одно время и запустить, как катапульту в пространство, как запечатанную бутылку в океан, — сей нелёгкий труд и взяли на себя такие «монстры» фестивального движения, как Жакоб и Мюллер.
Все другие фестивали, количеством, как уже говорилось, чуть ли не четыре тысячи, — россыпь звёзд помельче.
