Сорокин пугает каннибализмом и копрофагией, а нам не страшно: ведь это все не по-настоящему. Буквы!
Пару лет назад Сорокина называли «копрофагом», «постмодернистом», «могильщиком литературы». Сейчас, после «Дня опричника» и «Сахарного Кремля», на него смотрят, как на нового Чернышевского, нового Оруэлла и даже на буревестника новой революции.
Чтоб бумага горела
Поклонники Сорокина обычно говорят: не обращайте внимания на сексуальные извращения и экскременты, для писателя они не важны.
Как же так? Ведь дерьмо стало таким же неотъемлемым, даже, наверное, магическим атрибутом Сорокина, как лук для Эрота, как сова для Афины, как пенсне для Троцкого, как кепка для Ленина.
Разве не Сорокин впервые в русской литературе эстетизировал процесс дефекации? А часто ли до Сорокина у нас писали о каннибализме? Да еще так сочно, я бы даже сказал, вкусно описывали поедание собственной дочери («Настя»)?
Разве что Аверченко, но его опыт общественность как-то не заметила, зато сочинения Сорокина уже много лет пользуются успехом у читателя.
Давно замечено, что самые рафинированные носители высокой культуры проявляют особый интерес к «телесному низу». Изысканный аромат ближе всего к зловонию.
Иосиф Бакштейн однажды заметил: «многие уверены, что Сорокин непременно должен жить в обложенной рубероидом халупе, все стены которой исписаны матерщиной, повсюду навалены кучи говна, а по углам расставлены бидоны с жидкими матерями, блевотиной, гноем и салом… оверьте, это не так».
Олегу Кулику (бывшему человеку-собаке) квартира Сорокина чистотой и порядком напомнила идеальную больничную палату.
Пару лет назад в интервью газете «Известия» автор «Нормы» заявил: «Писать надо так, чтобы бумага дымилась».
Бумага дымится, только что не горит (со стыда), но Сорокин остается интеллигентным и даже как будто ранимым человеком.
Однажды на очередном телешоу кто-то сказал Сорокину обидное слово, и виртуозный матерщинник, автор «Нормы», «Пира» и «Голубого сала», обиделся и покинул студию. Так же обиделся Сорокин, когда один из поклонников подарил ему скелет.
Танцующий Шива
Впрочем, есть и другое мнение: Сорокин через все это дерьмо показывает изнанку жизни, ее отвратительную, невыносимую для человеческого сознания суть.
Более того, разоблачает сам материальный мир, в основе которого лежит смерть — убийство живых существ, предназначенных в пищу.
В новелле «Лошадиный суп» героиня с ужасом понимает, что человеческая пища пахнет смертью. «Пир», таким образом, оказался в одном ряду с «Крейцеровой сонатой» Льва Толстого, «Безумным волком» Николая Заболоцкого, «Ланчем» Марины Палей.
Но Сорокин не мрачный философ, а легкомысленный гедонист. Сцена в «Голубом сале», где Сталин и граф Хрущев поглощают фондю из человечины, не вызывает тошноты, напротив, пробуждает аппетит.
Столь же «аппетитно» выглядит Настя, которую подали к обеду собственные родители. Сорокина читать не страшно, противно — да, но совсем нестрашно, ведь слова для Сорокина лишены материальной силы.
Это всего лишь набор звуков или сочетание нескольких закорючек. Значки кириллицы, соединенные в слова, слова, соединенные в предложения, не более.
Христианин Сорокин на самом деле один из самых антихристианских писателей. Дело здесь не только в сценах насилия, каннибализма, копрофагии, копрофилии. Дело в инфляции слова.
«Слова, сеньора, стоят мало». Скандальному успеху Сорокина способствовала своеобразная «разница курсов». В то время как для читателей литература сохраняла почти сакральную ценность, автор «Романа» ее давно девальвировал.
Разумеется, со временем курсы сближались. Конкуренты стали все чаще заходить на заповедную территорию.
Виктор Пелевин еще в романе «Числа» обыграл любимые Сорокиным анально-гомосексуальные мотивы. Александр Проханов пошел еще дальше. Луиза Кипчак («Теплоход «Иосиф Бродский»), покрытая с ног до головы женскими половыми органами, превзошла самые смелые эксперименты автора «Голубого сала».
Сорокин сделал свое дело. Много лет он виртуозно деконструировал соцреализм и русскую классику, пародировал Тургенева и Толстого, Ахматову и Пастернака, как искусный цирковой клоун жонглировал жанрами и стилями.
Это был танец Шивы, разрушающий мир русской литературы. И на место старого мира пришел новый. Tabula rasa. Страницы толстых журналов и книжные серии «поколение next», «новые писатели России» и т.п. заняли «новые реалисты».
Они постепенно стали открывать для себя психологическую прозу, натурализм, критический реализм. Русская литература вернулась на два столетия назад.
Не Оруэлл, не Карамзин
Но Сорокин не остался в 90-х, не переместился на обочину литературной жизни, не вышел из моды, а занял в русской словесности новое важное место.
В «Дне опричника» и «Сахарном Кремле» увидели политическую сатиру и даже антиутопию. Сорокин своих читателей поддержал: «Я произвел для себя некий мысленный опыт. Что будет, если изолировать Россию от мира — если предположить, что будет выстроена Великая русская стена по образцу Великой китайской?» — заявил Сорокин в интервью сайту «Грани.ру».
Антиутопия, кстати, получилась не страшная, а веселая, смешная. Но главное-то в другом. Как только Сорокин взялся за историософию, он стал банален и зауряден.
Сорокин следовал не историческим источникам, а мифам. В интеллигентской народной мифологии Иван Грозный и его опричники воспринимаются квинтэссенцей русской государственности. Этот миф и позаимствовал Сорокин для своей антиутопии.
На самом деле Иван Грозный был безумным царем, который едва не пустил прахом все труды своих отца и деда: проиграл Ливонскую войну, позволил татарам сжечь Москву и т.д. Его опричники — не опора государства, а банда воров, грабителей и убийц, прикрывавшихся, впрочем, кафтанами государевых слуг. Эта анархическая сила была злейшим врагом русской государственности.
Владимир Сорокин
Он знает, как сделать, допустим, производственный роман («Тридцатая любовь Марины»), но понятия не имеет о жизни рабочих, об устройстве токарного станка, о психологии тех, кто за этим станком трудится. Его это просто не интересует.
Рабочие, диссиденты, партийцы для раннего Сорокина, исторические деятели и опричники для Сорокина позднего интересны лишь как игральные фишки, с которыми можно проводить забавные комбинации.
Например, взять да и переписать с детства знакомый «портрет». Превратить Хрущева в изнеженного аристократа, гедониста и гомосексуалиста, а затем наслаждаться собственной наглостью и мастерством, а самое главное — недоумением читателя.
Подобное еще раньше проделывал Пелевин, но у Пелевина литература, по крайней мере с «Чапаева и Пустоты», была подчинена мысли политической и философской.
А для Сорокина существует только чистое искусство. К автору «Голубого сала» и даже «Дня опричника» более, чем к другим, применимы слова Набокова: литература — феномен языка, а не идей.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
