Думаю, нам всем требуется классный психоаналитик! Лично мне было бы интересно полежать на кушеточке, пообщаться. Да я бы и сам мечтал стать психоаналитиком, однако же время безвозвратно потеряно, да и ситуация в стране по-прежнему неподходящая: во всём же, как известно, виноваты Ленин, Сталин, Берия и ЦК КПСС.
Продолжаем ежемесячные разговоры «за жизнь». В прошлый раз два часкоровских обозревателя — Дмитрий Бавильский и Игорь Манцов — рассуждали о прожиточном минимуме. Тогда же они договорились о диалоге про страх. А что, вполне актуальная тема для последнего месяца года, когда всё, что накопилось за предыдущие сезоны, требует выхода и разрешения, обостряя всё, что только можно. В том числе и восприятие жизни, как внутренней, так и внешней.
Бавильский:
Перефразируя Олешу, страхи притаились в каждой подворотне и глядят оттуда раскосыми и жадными очами. Всё это как-то связано с совершенно неудобоваримым информационным фоном, существующим ныне в России.
То, что начиналось как гласность, выварилось, развиваясь по однажды запущенной траектории, в гремучую смесь желтизны, коллективного бессознательного с постоянными выплесками коллективного отчаянья, постоянного давления и ненужного информационного сора, после которого жить не очень хочется.
Даже если ты не смотришь телевизор и не гуляешь по Инету, информационные (и не только информационные) ужасы, сгустившись в свинцовую пулю, разносятся по улицам и гуляют от человека к человеку в метро.
Такое ощущение, что в воздухе разлито напряжение, деформирующее наши души и наши жизни, заставляющее совершать несвойственные нам поступки и мечтать о побеге куда-нибудь, куда угодно. Лишь бы не тут.
Кажется, что главный слоган последних лет, выкрикнутый теледивой и подхваченный пародистами — «Как страшно жить», — затмил классические русские вопросы «Что делать?» и «Кто виноват?», выдвинувшись на авансцену повседневной бытовой жизни.
Как вам кажется, Игорь, насколько сильно страх и манипулирование страхами влияют на наше нынешнее существование?
Манцов:
Мне-то и «классические русские вопросы» не кажутся сколько-нибудь плодотворными. Да и никакие они не русские, почему они русские?! Это дореволюционные барские вопросы. Я осознаю себя русским, но меня от этих вопросов рвёт и тошнит, рвёт и тошнит, это не мои вопросы.
Страшно сейчас именно потому, что речь и реальность практически не пересекаются. Дискурсы волюнтаристски привнесены, отчасти тоже от страха, дескать «капитализьм не получится» и тогда придёт красно-коричневая чума.
Чубайс так и говорил в 90-е: «Да лишь бы (зачёркнуто «не было войны!») навсегда заблокировать коммунистическую заразу!» А зараза давно иная, и тоже, в общем-то, органически присущая.
Вообще говоря, перестройщики слишком много о себе воображали и воображают. Они до сих пор полагают, что оторвали голову коммунистическому дракону, что без них стояло бы здесь вечное царство тьмы и т.п. Чушь полная. Страна просто, как всегда, истерически модернизируется — в 17-м году, в 91-м, а наши баре по традиции принимают истерику за подвиг.
Надо бы всего-навсего начать называть вещи своими именами: истерика не подвиг, например.
Первый урок первого же сентября нужно начинать с мантры:
Истерика — не Подвиг.
45 минут долдонить всем классом одно и то же. Приходит ребёнок домой и докладывает родителям, как либеральным, так и красно-коричневым:
«Истерика, между прочим, не Подвиг, так нам сегодня говорил сэнсэй, а по-вашему, старорежимному, учитель».
Родители его или бьют, или целуют, но ментальная ситуация постепенно меняется, страна определённо взрослеет.
И вторая причина страхов — наша с вами сугубо индивидуальная. Кризис среднего возраста называется.
Короче, Дима, ничего страшного, жить какое-то время будем. А потом-то, наверное, нет?
Бавильский:
Раньше, когда я был маленьким, казалось, что территория страха — ночь, стоит ей пройти — наступит день и страх пройдёт. Теперь всё наоборот. Ночью, когда ты один, боишься смерти и болезней, днём — других людей. Страх сопровождает тебя по жизни, становится если не воздухом, то уж точно фоном.
Возможно, страх вызывается неопределённостью, когда не на что опереться и всё подвергается сомнению (может быть подвергнуто сомнению). Вот раньше существовала научная, всё объясняющая картина мира. Или религиозное сознание, страхи внутри которого можно было объяснить недостаточностью веры. Теперь не осталось ни того ни другого. Одни только оборотни. Причём не только в погонах. Но и в халатах, в сутанах, в форме.
Оборотничество проникло во все сферы жизни. Формально все исполняют привычные роли, заведённые когда-то ритуалы, но результат этих действий оказывается прямо противоположен сути. Менты крышуют бандюков. Скорая помощь оказывается самой что ни на есть медленной. Учителя не учат, ученики не учатся, новости не информируют, юмористы не смешат.
Католические священники в массовом порядке насилуют детей, православные — детей, обучаемых в монастырях, бьют смертным боем. Смотрю фоторепортаж о перевозке бронированного автомобиля патриарха на отдельном грузовом самолёте, отчётливо понимаю — эти самые первые живут так, если Бога нет. Потому что если бы Он всё ж таки был, то они бы не посмели. Какое такое «изгнание торгующих из храма», не видишь, мы кюшаем.
Живёшь — как по болоту идёшь, когда не знаешь, где провалишься или откуда прилететь может. Оттого и страшно.
Манцов:
Дима, у нас внезапная перемена ролей: теперь вы заделались экстравертом и много, слишком много смотрите по сторонам. Дался вам бронированный автомобиль! Телевизор наш — вообще ужос, там всё страшное, кроме любимого мной и не любимого вами Гордона. Священники, и католические, и православные, в основном не насилуют и не бьют. Думаю, всякие массовидные заявления, всякие обобщения неправомерны.
У нас либералы любят выражаться: «Народ ужасен, боимся народа!» Да где они его видели?! Нет никакого народа. Либералы, кстати, наоборот, почему-то есть — этого парадокса я не понимаю. А ближний, с которым встречаешься обычно глаза в глаза, — это же всегда проекция внутреннего тебя.
Как человек, получивший на этот раз роль интроверта, от которой вы добровольно отказались, ибо, да, это напряжная роль, утомительная, я утверждаю, что самое страшное — просто потому что самое важное — это всякое наше локальное взаимодействие с отдельно взятым человеком. В реале или в Сети — всё равно.
Думаю, именно Москва, анонимно-массовидная постсоветская Москва, захапавшая все деньги, присвоившая все социальные возможности, не укрощённая бескомпромиссными комиссарами в пыльных шлемах, привносит в ваше восприятие много беспричинного ужоса-ужоса. В Туле, допустим, ни возможностей, ни денег нет, зато все достойные отдельные люди ясно различимы. Вдобавок хватает времени, ибо темп жизни невысок, разобраться, где в человеке его собственные проблемы, а где твои, но спроецированные на этого самого человека, с которым взаимодействуешь.
Думаю, кстати, нам всем требуется классный психоаналитик! Лично мне было бы интересно полежать на кушеточке, пообщаться. Да я бы и сам мечтал стать психоаналитиком, однако же время безвозвратно потеряно, да и ситуация в стране по-прежнему неподходящая: во всём же, как известно, виноваты Ленин, Сталин, Берия и ЦК КПСС.
Точка зрения, кстати, по-настоящему страшная.
Бавильский:
Вы, Игорь, отчасти правы — Москва, конечно, бьёт с мыска, а возвращаясь в Чердачинск, я каждый раз на какое-то время успокаиваюсь. Там, на Урале, тоже живут свои страхи, не менее сильные, чем в столице, просто они там более личные, что ли. Или, как теперь правильнее говорить, экзистенциальнее.
В прошлой своей реплике я так увлёкся внешним, чтобы показать, как социальное влияет на наше нутро. Общественная жизнь накладывается на собственные страхи, удваивая, а то и утраивая их. Вся эта машинерия грозит геометрической прогрессией, если вовремя не взять себя в руки. Вот что оказывается важным — со страхами можно и нужно работать; страхи вполне поддаются самолечению. Обкатке.
Я это понял, практически излечившись от фобии, связанной с полётами на самолётах. Когда-то по журналистскому заданию я больше трёх часов расспрашивал на диктофон хозяина одного большого аэропорта, который весьма убедительно доказывал мне, что парк российских самолётов полностью изношен, что от любой маленькой детальки, снятой с производства, зависит безопасность полётов, приводил какую-то статистику.
После этого разговора я не мог летать лет десять и только недавно вошёл в норму. Сначала я убедил себя в том, что мне страшны только первые десять минут взлёта. Затем я решил, что следует избегать чартеров. После я разрешил себе не бояться летать за границу, ну и так далее.
Страхи странным образом оказываются показателем уровня культуры внутренней жизни. Кажется, фобий у бабушки из брошюры про суеверия должно быть много больше, чем у человека, открытого себе и миру, нет?
Мне очень нравится одна фраза Венедикта Ерофеева (не помню, где вычитанная) о том, что человек оказывается психически здоровым ровно настолько, насколько он может себе позволить выглядеть психически здоровым.
Так давайте позволять себе много больше, чем есть теперь!
Манцов:
«Москва бьёт с мыска» — это мне очень нравится! Какой-то изуверский фольклор. Не вполне понятно, но хорошо сигнализирует о московской, что ли, подловатости.
Эх, лучше бы победила Новгородская республика, а может, даже Казань?! Что-то я в последнее время при слове Москва буквально зверею. Давайте больше не будем этого словечка употреблять. Москва, Москва, убейся же апстену! Всё, табу.
Наши с вами диалоги — своего рода психотерапия у всех на виду. Но мне помогает. Снова начинаю благодаря этим нашим собеседованиям регулярно писать, это для меня результат.
Вообще говоря, настолько тошнит от тотальной социальной деградации, что уже даже и не страшно, не страшно.
Это я в 90-е боялся, что дальше будет хуже и хуже и деться будет некуда, а теперь, когда всё сбылось в точности, уже и не боюсь. Ну, некуда, а три, хе-хе, аршина земли — разве не выход?
Уже давно мой любимый поэт Некрасов:
А кабы к утру умереть,
Так лучше было бы ещё.
Ничегошеньки тут не меняецца, царство мёртвых. Мёртвые хватают живых и сосут кровушку, ухх.
Жить внутри себя, выглядеть назло придуркам физически и психически здоровым — вот нехитрый, единственно применимый способ существования в 2011-м. Впервые за много лет жду Нового года, как соловей лета: просто в Туле очень хорошие друзья, надеюсь, умеренно погудим, пожжём костёрчик, поразговариваем. Всё же остальное — дрянь, дрянь, неприличие.
Опять у меня социалка попёрла, передаю вам слово поэтому; буду тем временем с социалкой бороться, буду культивировать «всё во мне» под поздние квартеты Бетховена — я от них определённо добрею и бояться чего бы то ни было перестаю.
Господи, что я несу: публично признался в склонности к культурке! Я определённо мутирую. Вопрос: в муху или в сверхчеловека??
Бавильский:
Да в самого себя: все мы движемся из общего центра куда-то вбок, причём каждый в свою сторону. Центробежно так, вдаль от коллективного бессознательного, из которого, кто во что горазд, извлекаешь себя всю сознательную. В этом, как кажется, и есть смысл внутренней культуры. Могу ошибаться.
Вы в самом начале разговора сказали о кризисе среднего возраста, но разве вся жизнь, в силу непредсказуемости и постоянных изменений (даже у тех, кто не желает идти в рост, кого и так неплохо кормят), не обречена на перманентную кризисность? Тем более если ты идёшь в свою сторону. Страшно, но ведь идёшь: деваться-то некуда — Москва за нами.
Быть собой, соответствовать себе — страшно, так как это входит в противоречие с тем, что вокруг, но не быть собой — страшно вдвойне. Бетховенские квартеты (да и дуэты тоже, впрочем, как и трио) — хорошее подспорье в этом процессе. Ведь в момент, когда звучит музыка, не работают радио и тем более телевизор.
И вот уже Волочкова не требует поцеловать её в пачку (вот вы, изощрённейший интерпретатор, можете мне сказать, о чём этот рекламный ролик? Как он должен работать?), Анита Цой не изображает шоу, Игорь Крутой с помощью Лары Фабиан не пичкает приторной пошлятиной, заточенной под красивую красоту. А Яна Рудковская, продюсер, жена и мать, своим отрицательным обаянием не создаёт антирекламу крему, который она рекламирует.
Если бы можно было питаться только Бетховеном…
Манцов:
«Продюсер, жена и мать Яна Рудковская» — это просто песня, вы мне в секунду подняли настроение! А разве её бывший муж не Батурин и разве он не отобрал у неё детей? Получается, она тогда не вполне мать?!
Я всё время думаю в эту сторону, когда смотрю означенную рекламку. В самом деле, они вынуждают нас думать о своём дерьме и о своём же бардаке. Ровно это я и предсказывал в 90-е: демонтируют, дескать, все социально-психологические институции советского происхождения, а потом из своего мешка с подарками вывалят нам на голову пошло-тупые нэпманские штучки.
Реклама с Волочковой, «поцелуй меня в пачку», — думаю, это просто. Паренёк-баскетболист плохо питался и превратился в натуральную бабу-танцовщицу. Ему дали пожрать нечто калорийное, кажется «Сникерс», он снова превратился в задиристого мужика и забросил один мяч в корзину. Это как раз его, ха-ха, неплохо кормят.
Про баскетболиста мне даже нравится, там есть парочка удачных актёрских решений. Хотя сама идея наверняка ворованная. Нэпманы — воры по определению.
Возвращаясь к теме страха: реально боюсь нэпманов. В стране победившей жрачки эти безжалостные люди всесильны.
Бавильский:
Помните, у Эдуарда Успенского: «Парикмахеры — вот кого надо бояться…»
Нэпман — это же ещё один псевдоним для недавно появившегося среднего класса, это такой буржуа, лишённый «старых денег», родом из советского детства, вынужденный временщик, одной ногой стоящий в классовом прошлом и потому боящийся, что его завоевания могут забрать.
Деньги есть, а культуры (своей собственной, незаёмной) нет, одни массовые стереотипы. Чего же их бояться? Всё же ровно наоборот.
Такие люди больше всего хотят стабильности и покоя, внутри заслуженного уюта, они дрожат за приобретённое, постепенно осознавая, что главное-то ни за какие деньги не купишь.
Вы точно не путаете страх и классовую ненависть?
Манцов:
Помню ли Успенского?? Да первое стихотворение, которое я выучил, было таким вот, конечно, про парикмахеров:
Мальчик стричься не желает,
Мальчик чёлку отпускает…
О, божественный Успенский!
Дима, вы меня же видели?! Я и ненависть — несочетаемо; Манцов, хе-хе, кроток.
Но не заблуждайтесь: процентов на восемьдесят новые россиянские элиты — продолжение элит советских, которые, в свою очередь, во многом наследовали элитам дореволюционным.
Уже появляются же исследования, где убедительно показано то, что и без исследований очевидно и о чём я говорил выше: не было у элит и в 17-м, и в 91-м иного способа социально изменить страну и встроиться в более-менее новое, кроме как имитировать революционные потрясения. В 17-м чего-то недосчитали, не рассчитали и получили очень много крови и большое количество эмигрантов, в 91-м, слава богу, всё прошло спокойнее, но люди-то, люди-то одни и те же и тогда, и теперь.
Вчера очень кстати посмотрел на Первом канале интервью Познера с Дмитрием Рогозиным. Рогозин, оказывается, сын очень-очень-очень крупного советского военного чина. Он очень гордится собою, он самодоволен и неосторожен, поэтому не удержался, брякнул: «А у нас ещё и дворянские корни!» Ну а кто бы, ха-ха-ха, сомневался.
С не любимыми вами Михалковыми разве не то же самое???
А яростный антисоветчик Познер — кто? У него же отец тоже, кажется, был просоветский парижанин, если я ничего не путаю?
И вчера Познер поначалу делал предъявы Рогозину как русскому националисту и ксенофобу, но потом-то правильно рассудил, что между ними больше общего, нежели разного.
Дима, перестаньте, никакого нет нового среднего класса, есть потомственные советские элиты, и при них никакого шанса на модернизацию и даже на ровное дыхание у страны нету.
…Сейчас, кстати, на Пятом канале идёт хорошая дискуссия с Никой Стрижак про педофилию. Там опять озвучено: 129 тыс. детей только в прошлом, 2009 году подверглось сексуальным домогательствам.
Немыслимо! Немыслимо!
Кто-то из гостей передачи верно заметил, что сейчас невозможно выпустить детей погулять во двор без присмотра. А мы-то гуляли, сколько и где хотели. В худшем случае дадут тебе по морде, но ты-то потренируешься и потом вмажешь ответно, и все дела.
А сейчас — не страх, не ужас, даже не ужос-ужос, но чистая инфернальность. И вдобавок законы против педофилов блокируются вышестоящими педофилами-лоббистами.
Баре продолжают вовсю куражиться. Моя заветная мечта, и уже давняя, — каким-нибудь немыслимым образом увезти хотя бы своих деток отсюда — из страны победившего всё живое антикоммунизма.
Бавильский:
Ну, раньше… Раньше мы и на первомайскую демонстрацию ходили. В мае. А потом на ноябрьскую в ноябре. Границы раньше были на замке, а все граждане — подсчитаны и расставлены согласно политике партии и правительства. Потому мы и гуляли без присмотра, Игорь, что присмотр был всегда и всюду. Ни пикнуть, ни пукнуть. Если только по ночам, прильнув к радио «Свободная Европа».
Помню смешной случай, когда в пятницу вечером я слушал «Голос Америки», а в субботу мы поехали с родителями и их друзьями на пикник за город. И папин начальник, делая большие глаза и выказывая поразительную осведомлённость (член КПСС, главврач и всё такое), тупо пересказывал всё то же, что я слушал накануне. Зато с таким пафосом…
Пафос — вот чего, может быть, стоит бояться. Пафос — последнее прибежище негодяев, уверенных в своей правоте. Знаете, это очень распространено в Москве — бездарь, совершенно беспомощная в искусстве, с печальными глазами, в которых мировая скорбь тесно переплетена с общественным негодованием, вякает нечто, с её точки зрения, правильное, политически корректное.
Ох, я на это в последние годы насмотрелся до полного отвращения. Ведь когда всем некогда, все бегут, всё решается на бегу, то многократно возрастает роль проходимцев, отвечающих от лица «экспертного сообщества». Современные Хлестаковы легко сбирают поживу, так как бегущим некогда жить своим умом, вот они и доверяют своё собственное мнение тому, кто берётся «подобрать дискурс». Вы следите за ситуацией с литературными премиями? Знаете, как лажанулось последнее букеровское жюри с «Афедроном», едва ли не буквально плюнув в лицо всем — читателям, писателям и просто болельщикам букв?
Страшно, когда это происходит в непосредственной профессиональной близости от тебя. Ибо, когда пилят госбюджеты и откатывают откаты, ты можешь думать, что это где-то там, в другой вселенной.
Ан нет, распад и ржа подкрадываются ближе и ближе.
Манцов:
Дима, меньше, чем кто бы то ни было, я печалюсь о советских порядках и о советской же стране. Более того, я вообще против любых взглядов назад. Ужос в том, что смерть советской страны продекларирована и многократно отпразднована, а сама страна нисколечко не демонтирована, всего-навсего разрушена-разворована.
Вот чем обернулось ихнее антисоветское «жить не по лжи».
В 90—91-м годах я работал в студклубе Тульского политеха, возглавлял так называемую народную киностудию. Получал полторы ставки и не знал, куда девать эти большие для несемейного человека деньги. Каждый день поэтому обедал не в политеховской столовке, а в ресторанах, бред. И уже тогда мне всё было понятно. Не от большого ума, но по причине элементарно внимательного отношения к действительности.
Она висела в воздухе: концептуальная пустота, слегка завуалированная трескотнёй. Жрал от пуза в ресторане под аккомпанемент беспардонной гласности, и была в этом некая кошмарная избыточность трескотни-жратвы в комплекте с тотальным отсутствием каких бы то ни было смыслов.
«Жить не по лжи!» — ведь это ещё лучший из ихних лозунгов, в нём хотя бы какая-то поэтическая конструкция намечена, мерцает нечто, ха-ха-ха, маяковское. А прочие химеры уже и тогда химерами представлялись. Я своё именно в те времена отбоялся: на тульских улицах и в тульских же ресторанах. Либералы же только в последние годы застонали. Вчера видел, как обливались слезами в «Школе злословия» Смирнова, Толстая и Гербер, бедняжки.
Всё тут пустое. Уж и не знаю, началось ли это с Первого Петра или прямо с Рюрика. Аутентичный советский дискурс был пускай жестоким, но не пустым, не пустым!
Ещё раз: я не за Совок. Я за то, чтобы объявили: прошлое умерло. Навсегда. Для начала.
Бавильский:
Для начала конца, ага. Скоро кончится век, но скорее кончусь я. В перегной, Игорь, в перегной. Непонятно, правда, чего. Неопределённость, конечно, страшит. Значит, чего-то ещё ждёшь от жизни, необязательно дурного, да? Значит, оно продолжается, существование, трепещет и дрожит?
Пока я придумал в борьбе с собственными страхами одно — их нужно решать, как проблемные вопросы, по мере поступления. Например, старость страшна, но по мере приближения к ней накапливаются не только усталость и раздражение. Издали всё кажется непреодолимым, а приблизившись, видишь, как пейзаж распадается на части, с каждой из которых можно работать.
Помните, как у Льва Толстого в притче про веник — по одной-то веточке веник легко можно переломать, а когда все веточки в связке, то хрен сломаешь.
Так и со страхами — переламываешь себя по одному, глядишь, а когда-нибудь они и закончатся. Очень я в это верю.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Круглые светящиеся существа и все их помышления.
Что такое пресловутая «духовность»? Три слоя фильма «Марта Марси Мэй Марлен». - Трудные смыслы, невнятные люди.
Солженицын против Эйзенштейна. Эдипов комплекс Болотной. Храм КВН. Не про кино. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - Аркадий Ипполитов: «Символическое содержание? Я его создаю…».
- Успокойте меня!
Книга К. Юханнисон «История меланхолии», переведённая со шведского и изданная «НЛО» - идеальный новогодний подарок для людей с богатым воображением. - Игра в классика.
В издательстве «Колонна» («Kolonna publications») вышло два сборника прозы Эрве Гибера, «Одинокие приключения» и «Путешествие с двумя детьми». - Владимир Виноградов: «В России слишком любят полусладкое!».
Главный знаток французского кино из НИИКа рассуждает о наших проблемах. - Спасти нацию от сумасшествия!
Какие проблемы у НИИ киноискусства? - Эскиз публичного пространства. Звягинцев.
В приватном стиле: киноклуб в НИИ киноискусства как образ мира. - Не блядь, а крановщица.
Три разговора Игоря Манцова и Вадима Касаткина про Александра Миндадзе. Разговор третий: «Магнитные бури».
