Подписаться на обновления
20 январяВоскресенье

usd цб 66.3309

eur цб 75.5841

днём
ночью

Восх.
Зах.

18+

ОбществоЭкономикаВ миреКультураМедиаТехнологииЗдоровьеЭкзотикаКнигиКорреспонденция
Худлит  Острый сюжет  Фантастика  Женский роман  Классика  Нон-фикшн  Поэзия  Иностранные книги  Обзоры рейтингов 
Ален де Боттон   пятница, 4 апреля 2014 года, 16:30

Как Пруст может изменить вашу жизнь
Глава из книги


   увеличить размер шрифта уменьшить размер шрифта распечатать отправить ссылку добавить в избранное код для вставки в блог




Когда вы в последний раз внимательно оглядывались по сторонам? Неторопливо прогуливались по хорошо знакомому бульвару? Или сидели в кафе за чашкой чая с любимым пирожным, разглядывая из-за стекла бегущих по делам прохожих? Сегодня для многих из нас эти мелочи – роскошь, почти непозволительная. Оценить их и понять, что именно из таких пустяков складывается само время, на взгляд швейцарского писателя Алена де Боттона, получается у немногих. Точнее всего это удалось едва ли не самому загадочному и многогранному писателю ХХ века – Марселю Прусту. Его книги вовсе не бездонный омут или многоэтажный лабиринт, а напоминание о том, как найти счастье. Нужно только правильно их прочесть – и тогда они смогут изменить вашу жизнь.

Глава шестая

Как стать хорошим другом

Каким видели Пруста друзья? Друзей у писателя было много, и после его смерти многие посчитали своим долгом опубликовать воспоминания о своей дружбе. Вердикт, вынесенный друзьями покойного, вряд ли мог быть более благосклонным. Практически все, знавшие Пруста при жизни, сошлись во мнении, что он был просто образцовым другом, живым воплощением всех дружеских добродетелей.

В воспоминаниях говорится:

• Что он был щедрым

«Я словно вижу его, как всегда, в шубе, несмотря на теплый весенний день, сидящего за столиком в ресторане «Ларю». Вижу, как он эффектно взмахивает тонкой изящной рукой, буквально принуждая вас позволить ему заказать вам самый экстравагантный и дорогой ужин. Он всегда был готов принять самый необычный совет метрдотеля и предложить вам дорогое шампанское, экзотические фрукты и виноград с той самой винокурни, на которую обратил внимание по дороге в ресторан. По словам Пруста, доказать свои искренние дружеские чувства к нему можно было только одним способом: принять его предложение». — Жорж де Лори.

• Что он был очень щедрым

«В ресторанах и в других местах — везде, где для этого была хоть какая-то возможность, — Марсель оставлял просто огромные чаевые. Он поступал так всегда, даже перехватив наскоро где-нибудь в станционном буфете, возвращаться в который он больше никогда не собирался». — Жорж де Лори.

• Что ему нравилось оставлять чаевые, вдвое превышавшие сумму счета

«Если ужин обходился ему в десять франков, то еще двадцать он оставлял на чай официанту». — Фернан Грег.

• Что он был не только невероятно щедр

«Легенда о щедрости Пруста не должна идти

во вред и затмевать его славу как человека необычайно доброго и хорошего». — Поль Моран.

• Что он говорил не только о себе

«Он был просто замечательным слушателем. Даже в кругу близких друзей старался держаться скромно и, с присущей ему предельной вежливостью, ни в коем случае не стремился навязать собеседнику тему разговора. Наоборот, он находил темы в мыслях и рассуждениях других людей. Иногда он с удовольствием участвовал в беседах о спорте или об автомобилях и при этом демонстрировал трогательное желание узнать как можно больше об обсуждаемом объекте. Люди были ему интересны, и он вовсе не пытался заинтересовать их собой». — Жорж де Лори.

• Что он был любознателен

«Марсель всегда искренне интересовался тем, что происходит в жизни его друзей. Я никогда не замечал в нем никаких проявлений эгоизма или эгоцентризма... Ему нравилось развлекать людей. Он просто был счастлив, когда окружающие смеялись, и смеялся вместе с ними». — Жорж де Лори.

• Что он никогда не забывал самого главного

«Никогда, вплоть до последних дней его жизни, ни тяжелая работа, ни многочисленные болезни не могли заставить его забыть о друзьях — видимо, потому, что он никогда не вкладывал всю поэтичность собственной натуры в свои книги. Немалую ее часть он реализовывал в жизни». — Вальтер Бери.

• Что он был скромен

«Какая скромность! Ты готов извиняться буквально за все: за то, что пришел, за то, что говоришь, за то, что молчишь, за то, что думаешь, за то, что выражаешь свои сложные, не каждому понятные мысли, даже за то, что расточаешь свои несравненные похвалы и комплименты». — Анна де Ноай.

• Что он был отличным собеседником

«Прерывать беседу с ним не хотелось: разговор с Прустом увлекал и завораживал». — Марсель Плантевинь.

• Что в его доме никогда не бывало скучно

«Во время обеда он подсаживался со своей

тарелкой к каждому из гостей по очереди. С одним он ел суп, с другим рыбу, и когда доходило до фруктов, успевал обойти присутствующих за столом по кругу. Этот ритуал был свидетельством его любезности, его доброжелательности по отношению ко всем гостям. Узнай Пруст, что кому-то в его доме не понравилось, он бы страшно расстроился. Он всячески старался уделить максимум внимания каждому гостю и со свойственной ему проницательностью отмечал, в каком настроении они пришли и в каком настроении расходятся. В общем, результат его заботы об окружающих был просто превосходен: никто и никогда не мог пожаловаться на то, что в доме Пруста ему было скучно и неинтересно». — Габриель де Ларошфуко.

Принимая во внимание столь лестные характеристики от друзей Пруста, можно только удивляться тому, насколько едко отзывался о дружбе он сам. Судя по дневникам и письмам, он ставил дружбу (и свою, и других) невысоко. Несмотря на интереснейшие разговоры, которые он вел с друзьями, несмотря на многочисленные банкеты и ужины в его доме, сам Пруст верил:

• Что с таким же успехом можно дружить и с диваном

«Художник, променявший час работы на час болтовни с другом, прекрасно отдает себе отчет в том, что он пожертвовал частицей реальности в пользу того, чего на самом деле не существует (наши друзья являются таковыми лишь в свете приятной глупости, которая сопровождает нас в жизни и с существованием которой мы с готовностью миримся, но при этом в глубине души прекрасно понимаем, что в ней не больше смысла, чем в бреде человека, ведущего дружескую беседу с предметами обстановки просто потому, что он вообразил мебель живой)».

• Что разговоры — это бессмысленная трата времени

«Разговор как форма существования и проявления дружбы является не чем иным, как поверхностным, способствующим деградации занятием, которое не дает нам ничего взамен потраченного на него времени. Можно всю жизнь провести в разговорах, беспрестанно воспроизводя впустую потраченные мгновения».

• Что дружба — это бессмысленные усилия

«.направленные на то, чтобы заставить нас

пожертвовать единственную часть нашего внутреннего «я», которая реальна и непередаваема (за исключением того, что может быть передано средствами искусства) нашему «я», внешнему и поверхностному».

• И что дружба, в конце концов, представляет собой не что иное, как

«..ложь, к которой мы прибегаем с благой целью заставить самих себя поверить в то, что мы не безнадежно одиноки».

Это вовсе не значит, что Пруст был черствым, бесчувственным человеком. Это вовсе не означает, что он был мизантропом. Это вовсе не означает, что у него не возникало потребности пообщаться с друзьями (эту потребность он описал как «непреодолимое желание увидеть людей, которое свойственно как мужчинам, так и женщинам и провоцирует попытки выброситься из окна, представив себя пациентом, запертым в одиночной палате под строжайшим запретом общаться с родственниками и друзьями»). Тем не менее Пруст резко высказывался о дружбе как таковой и возможностях, которые она нам предоставляет. Едва ли не главным в дружбе он считал возможность выразиться перед друзьями, ничего не скрывая, предстать перед ними таким, какой ты есть изнутри. Поэтому дружеские беседы он называл самым привилегированным форумом, на котором можно говорить то, что думаешь, и, не прибегая ни к каким скрытым аллюзиям, быть тем, кто ты есть на самом деле.

Это заявление не было ни отозвано, ни опровергнуто Прустом, даже несмотря на недостаток в его жизни друзей, масштаб личности которых сопоставим с его собственным. Прустовский скептицизм относительно дружбы не имел ничего общего с присутствием за его обеденным столом довольно посредственных в интеллектуальном отношении персонажей, таких, например, как Габриель де Ларошфуко, которого требовалось постоянно развлекать, пока он ходил по столовой, держа в руках тарелку с недоеденной рыбой. Эта проблема имела более общий смысл. Она была неразрывно связана с восприятием самой идеи дружбы и, несомненно, встала бы перед Прустом, даже если бы тому повезло поделиться размышлениями с лучшими умами своего поколения, даже если бы у него вдруг появилась возможность побеседовать с писателем, равным по гению — Джеймсом Джойсом.

Впрочем, однажды это произошло. В 1922 году оба писателя были приглашены на официальный (джентльмены — в смокингах) прием, который давали в «Ритце» в честь Стравинского, Дягилева и труппы «Русского балета». Поводом для приема послужила премьера «Байки про лису» Стравинского. Джойс опоздал к началу приема, более того, позволил себе прийти в костюме менее официальном, чем было предписано правилами этикета. Пруст, разумеется, не снимал шубу на протяжении всего вечера. Что произошло между ними, когда их представили друг другу, Джойс впоследствии пересказал одному из своих друзей:

«Наш разговор состоял в основном из слова «нет». Пруст поинтересовался у меня, знаком ли я с герцогом таким-то. Я сказал «нет». Хозяйка вечера поинтересовалась у Пруста, читал ли он такую-то часть «Улисса». Пруст сказал «нет». И все — в том же духе».

После приема Пруст сел в такси вместе с организаторами мероприятия, Виолеттой и Сидни Шиффами. Джойс без разрешения присоединился к ним. Первым делом он попытался открыть окно, вторым — закурить сигарету. И то и другое, с точки зрения Пруста, грозило смертельной опасностью. На протяжении всей поездки Джойс молча смотрел на Пруста. Сам Пруст без умолку болтал, но при этом ни разу не обратился к Джойсу напрямую. Когда они приехали к дому Пруста на рю Амелин, он отвел Сидни Шиф- фа в сторону и сказал: «Пожалуйста, попросите мсье Джойса позволить моему такси отвезти его домой». Таксист так и сделал. Больше Пруст с Джойсом никогда не встречались.

Если эта история и выглядит абсурдной, то лишь потому, что нам кажется очевидным, что этим людям было что сказать друг другу. Глупейший разговор, состоящий в основном из слова «нет», никого не удивит, если речь идет об обычных людях. Удивительно и, несомненно, очень обидно, что этим и ограничились в свою первую и единственную встречу авторы «Улисса» и «В поисках утраченного времени», когда судьба свела их под роскошными люстрами банкетного зала в «Ритце».

Тем не менее представим, что эта встреча оказалась более плодотворной, — настолько плодотворной, насколько мы вообще можем на это надеяться:

«Пруст (незаметно тыкая специальной вилкой в омара по-американски и кутаясь в шубу): Мсье Джойс, вы знакомы с герцогом Клермон- Тоннерским?

Джойс: Ради бога, называйте меня просто Джеймс. Герцог, говорите? Да это мой старый друг, замечательный человек, лучший из всех, кого я встречал от Парижа до Лимерика.

Пруст: Неужели? Я так рад, что мы с вами сходимся во мнениях относительно этого достойнейшего человека (просто сияет от удовольствия, что у него с Джойсом есть общие друзья). Жаль только, что мне пока не доводилось бывать в Лимерике.

Виолетта Шифф (Наклоняясь к собеседникам через стол, с подобающей хозяйке вечера деликатностью, обращается к Прусту):Марсель, вы читали главную книгу Джеймса?

Пруст: «Улисса?» Naturellement1. Кто же не читал величайшее произведение нового столетия?

(Джойс скромно краснеет, но не может скрыть удовольствия, которое доставляют ему слова Пруста.)

Виолетта Шифф: Вы случайно не помните какой-нибудь отрывок из романа?

Пруст: Мадам, да я практически всю книгу наизусть помню. Вот, например, сцена, когда герой идет в библиотеку, прошу прощения за мое плохое английское произношение, но не могу удержаться (начинает цитировать Джойса),.»

Но даже если бы дело обернулось именно так, даже если бы писатели по окончании приема вместе поехали бы на такси домой, весело болтая по дороге, и просидели бы в гостиной до рассвета, обмениваясь соображениями о музыке и романах, искусстве и государственных вопросах, любви и Шекспире, — в любом случае между этим разговором и их работой оставалась бы глубокая пропасть. Беседа и писательский труд никогда не сойдутся в одной точке, по крайней мере, для создателей «Улисса» и «В поисках утраченного времени». Эти два романа были рождены не в диалоге — несмотря на то, что стали, пожалуй, самыми глубокими и полными высказываниями обоих писателей, позволившими выразить им себя такими, какими они были на самом деле. Существование же обеих книг в форме абсолютного монолога лишь подчеркивает ограниченность возможностей самовыражения в любой беседе.

Почему же существуют эти ограничения? Почему человек не может вести беседу на том же уровне, что и писать, создав произведение, сопоставимое по художественной ценности и значимости с прустовским «В поисках утраченного времени», например, в жанре диалога с другом? Прежде всего это связано с особенностями функционирования нашего разума. Эта капризная штука напоминает тонкий, постоянно слегка расстроенный инструмент, готовый в любую секунду отвлечься от заданной темы. Рождать сколько-нибудь серьезные мысли он способен только в промежутках между периодами пониженной активности или полного интеллектуального ничегонеделания. Пребывая в этом состоянии, мы на самом деле не являемся полностью «самими собой». Не будет большим преувеличением, что, скажем, глядя в небо и рассеянно рассматривая проплывающие облака, мы мысленно переносимся куда-то далеко — по крайней мере частично. Наш разум в эти минуты вовсе не подобен четко работающей, безупречно налаженной машине. Ритм же диалога не предполагает свободного пространства для подобных периодов расслабленного существования. Чужие вопросы требуют постоянной работы над формулированием ответов, и нам остается только сожалеть о бессмысленности того, что мы говорим, и об упущенной возможности сказать то, что так и не было сказано.

В противоположность разговору книга предоставляет возможность дистилляции того, что порождается нашим спорадически действующим разумом. Она дает возможность записать самые важные высказывания, сконцентрироваться на мгновениях вдохновения, которые порой отделены друг от друга целыми годами если не растительного, то уж точно травоядного существования. Повстречаться с автором любимых книг, когда он находится в таком состоянии, будет подлинным разочарованием для читателя («Разумеется, есть люди, масштаб личности которых превосходит достоинства их книг, но это происходит лишь по одной простой причине: их книги нельзя назвать Книгами»), потому что подобная встреча лишь обнажит несоответствие между тем человеком, которого мы себе представляем, и тем, каким он является, и подчеркнет непреодолимость ограничений, наложенных временем как на дружеские разговоры, так и на писательский труд, возможный лишь в полном одиночестве.

Кроме того, разговор оставляет нам не так много пространства для переоценки сказанного, потому что в ходе диалога у нас редко бывает больше одной попытки на то, чтобы высказать свою мысль собеседнику. Писательский же труд в большей степени подталкивает автора суждения к тщательной формулировке, к неоднократному переписыванию и шлифовке появившегося текста. По ходу дела исходные мысли — сбивчивые и недостаточно ясные — проходят дополнительную обработку и обогащаются новым смыслом. Наши мысли ложатся на бумагу в том логическом и эстетическом порядке, который устанавливают они сами. В беседе все происходит иначе: попытавшись лишний раз переправить и подкорректировать то, что было только что сказано, мы рискуем выйти за пределы дозволенного форматом творческого взаимодействия и вскоре можем вывести из себя даже самого терпеливого собеседника.

Пруст явно не осознавал, что он пытается написать, пока не принялся за роман. Даже к моменту публикации первого тома в 1913 году он не предполагал, сколько времени займет у него оставшаяся часть работы и в какой объем текста она в конце концов воплотится. Колоссальный объем предстоящего труда, впрочем, уже не подвергался сомнению. Изначально Пруст предполагал, что роман станет трилогией (его части он собирался назвать «По направлению к Свану», «У Германтов» и «Обретенное время»), и, более того, он даже полагал, что две последние части поместятся в одном томе.

Тем не менее разразившаяся Первая мировая война радикально изменила планы Пруста, отложив публикацию следующего тома на четыре года. За этот период Пруст понял, что хочет сказать намного больше, чем это планировалось изначально. Постепенно в его сознании выкристаллизовалась структура, в которой к предполагавшимся томам присоединились еще четыре. Таким образом, исходно запланированные пятьсот тысяч слов романа растянулись больше чем на миллион с четвертью.

Существенным изменениям подверглась не только форма романа в целом. Каждая страница и большинство предложений либо выросли в объеме, либо на пути от чернового наброска к напечатанному тексту были изрядно переработаны. Примерно половина первого тома была переписана четыре раза подряд. Стоило Прусту начать перечитывать написанное, как он раз за разом осознавал несовершенство предыдущей попытки и вновь начинал работать: слова и части предложений безжалостно зачеркивались, то, что еще недавно казалось если не идеальным, то, по крайней мере, вполне цельным и законченным, просто взывало о дополнительных подробностях, чтобы стать хотя бы в какой-то мере доступным для понимания посторонним человеком. Метафоры сменяли одна другую с калейдоскопической скоростью. Вот почему, глядя на страницы рукописи Пруста, мы видим сплошь перечеркнутый и переправленный текст — и мы становимся свидетелями того, как писатель, работая в одиночестве, бесконечно совершенствует и оттачивает свои мысли и суждения.

    К несчастью для издателей, внесение в текст исправлений не завершалось в момент, когда Пруст пересылал свои каракули в набор. Издательские гранки, превращающие рукописный текст в элегантно выстроившиеся шеренгами печатные строки, становились для Пруста лишь возможностью обнаружить в своей книге еще большее количество ошибок и упущений. Исправления он вносил мельчайшим бисерным почерком, и эти рукописные вставки порой покрывали плотным слоем все пространство листа, не занятое печатным текстом. Иногда исправлений бывало так много, что к страницам приходилось приклеивать дополнительные бумажные полосы, которые Пруст столь же самозабвенно покрывал плотно прижатыми одна к другой рукописными строчками.

Разумеется, это приводило издателей в бешенство. Но, с другой стороны, именно таким образом книгу удавалось сделать еще лучше. Готовый роман в некотором роде являлся плодом совместных усилий уже не одного, а нескольких Прустов (что не могло не порадовать любого, самого придирчивого собеседника в устном разговоре). Соавторы работали над текстом по очереди (их было как минимум трое: Пруст-первый, представивший издателю рукопись, плюс Пруст-второй, перечитавший ее, и Пруст-третий, редактировавший и корректировавший гранки). Разумеется, в окончательной версии, уходившей в тираж, не оставалось следов последовательной работы над текстом. Открыв книгу, читатель погружался в мир, состоящий из тщательно проверенных и неоднократно переписанных предложений, и невозможно было догадаться, где в них было что-то исправлено, в какой момент приступ астмы заставил писателя прервать работу, где одна метафора была заменена на другую, в каком именно месте в текст внесли новую деталь, уточняющую и проясняющую ситуацию, и между какими двумя строчками писатель сделал перерыв, чтобы поспать, съесть завтрак или написать кому-нибудь благодарственное письмо. Разумеется, речь шла не о намеренном стремлении скрыть от читателя издательскую «кухню», а лишь о непреклонном желании строго соблюдать основополагающие принципы работы писателя. В соответствии с этими неписаными правилами, ни астма, ни сон, ни еда, сколь бы неотъемлемыми составляющими жизни писателя они ни были, не имеют права воздействовать на работу. Ибо, как однажды метко выразился Пруст: «Книга — это продукт, созданный другим человеком, не тем, который проявляется в своих жизненных предпочтениях, привычках, в общественной жизни, в пороках и слабостях».

Несмотря на всю очевидную ограниченность дружбы для выражения самых сложных идей богатым и точным языком, в ее пользу говорит то, что она обеспечивает нам возможность высказать свои скрытые и откровенные мысли близким людям, иными словами, высказать то, что вертится в голове, то, что накипело в душе.

Несмотря на всю кажущуюся привлекательность подобной честности, ее практическое применение во многом зависит от двух обстоятельств.

Во-первых, от того, как много и чего именно накипело у нас в душе. А именно как много мыслей и суждений о наших друзьях, открыто высказанных, могут быть болезненно восприняты ими и, несмотря на всю честность и объективность, названы жестокими и злыми.

Во-вторых, многое зависит от нашей оценки того, насколько другие готовы разорвать сложившиеся дружеские отношения, если мы осмелимся высказать им напрямую все, что о них думаем. Эта оценка частично осуществляется в соответствии с нашим представлением о том, насколько мы привлекательны для других, и в то же время о том, насколько, как нам кажется, этой привлекательности будет достаточно, чтобы в конце концов остаться друзьями с теми, с кем мы, вполне вероятно, на какое-то время поссоримся и перестанем общаться после того, как выскажем свое нелицеприятное мнение об их подругах или потугах писать лирические стихи.

К сожалению, по обоим критериям рейтинг Пруста в выстраивании и поддержании действительно честных и дружеских отношений всегда был невысок. Для начала следует напомнить, что у него в голове всегда вертелось немало честных, но весьма недобрых суждений о других людях. Например, в 1917 году он познакомился с одной гадалкой, предсказывавшей судьбу человека по его руке. Женщина лишь на мгновение взглянула на ладонь Пруста, затем посмотрела ему в глаза, а затем спокойно, не стесняясь показаться некомпетентной, сказала: «Мсье, чего вы от меня ждете? По-моему, это вы должны читать мою судьбу и описывать мой характер по руке». К сожалению, чудесные способности в понимании окружающих позволяют сделать приятные выводы совсем не так часто, как хотелось бы. «Как же грустно становится, когда, посмотрев вокруг, понимаешь, насколько мало среди знакомых по-настоящему добрых людей», — сказал как-то Пруст и впоследствии пришел к выводу, что в душах большинства представителей его окружения творится что-то неладное:

«Даже у самого лучшего, практически идеального человека всегда найдется недостаток, который нас потрясет или, как минимум, здорово рассердит. Самый умный и исповедующий самые возвышенные взгляды, никогда не говорящий ничего дурного об окружающих человек может, например, положить в карман и забыть передать по назначению важное письмо, доставить которое по адресу он лично уговорил вас доверить именно ему, а не кому-то другому. В результате у вас срывается важнейшая встреча, а взамен вы не получаете даже формальных извинений, напротив, чувствуете себя так, словно вам влепили пощечину: ваш практически идеальный знакомый с презрительной улыбкой на лице, не стесняясь, заявляет, что гордится собой, потому что никогда не был рабом времени и условностей. Другой, не менее утонченный, деликатный и тактичный, никогда не скажет про вас ни единого не то что плохого, даже неприятного слова. Тем не менее подсознательно вы все время ощущаете, что он неискренен, что он вынужден скрывать свои истинные оценки и держать в себе то, что давно уже кипит в душе. Таким образом, вы на себе ощущаете, каково это — общаться с человеком, подлинное мнение которого абсолютно не совпадает с тем, что он говорит вам в лицо».

Люсьен Доде утверждает, что Пруст обладал весьма незаурядным даром провидения. От его внимательного взгляда не могла ускользнуть ни одна неприглядная сторона человеческой души. Это, разумеется, не могло не приводить его в ужас. Все, что тревожит нас в любви, печалит в дружбе и делает наши отношения с окружающими банальными — мелкая ложь, недомолвки, утаивание, ложное бескорыстие, добрые слова, сказанные неискренне, с какой-то скрытой целью, правда, слегка искаженная в угоду удобству трактовки, — все это не могло скрыться от внимательного взгляда Пруста и вызывало у него неизменное изумление, уныние или иронию.

Очень жаль, что в том, что касалось установления по-настоящему честной дружбы, в Прусте уживались два мешавших друг другу, совершенно противоположных качества: с одной стороны, он не мог не замечать слабостей и пороков окружающих, а с другой — как никто, сомневался в своей пригодности на роль друга и в том, что может быть кому-то интересен («Навязываться другим в качестве друга или собеседника — большего кошмара я и представить себе не могу»). Кроме того, Пруст считал, что, стоит ему открыто высказать друзьям что-то неприятное, как он тотчас останется в полном одиночестве. Отмечавшаяся у писателя с юных лет заниженная самооценка («Ах, если бы я только мог ценить себя выше! Увы, это невозможно») наталкивала его на мысль, что ему следует быть невероятно дружелюбным просто ради того, чтобы окружающие согласились называть его своим другом. Его терзало внутреннее противоречие между возвышенными заявлениями, сделанными от имени друга, и глубокая обеспокоенность тем, что столь долго выстраиваемые дружеские отношения могут быть разрушены в любую секунду («Когда мне по-настоящему плохо, единственное, что может меня утешить, — это право любить и быть любимым»). Под грузом «мыслей, которые уродуют дружбу» Пруст признавался в том, что испытывает беспокойство, как обыкновенный эмоциональный параноик: «Что они обо мне думают?» — спрашивает он. «Не был ли я бестактен?» «Понравился ли я им?» Разумеется, присутствовал в его переживаниях и почти патологический страх «быть брошенным ради кого-то другого».

Все это означало, что приоритетом Пруста в момент любого знакомства, при выстраивании любых отношений было создание благоприятного впечатления о своей персоне, настойчивое стремление к тому, чтобы его запомнили, причем запомнили только с лучшей стороны. «Он не только осыпал гостей и знакомых словесными комплиментами, но и тратил сумасшедшие деньги на цветы и продуманные, явно не дешевые подарки», — писал в своих воспоминаниях друг Пруста Жак-Эмиль Бланш. Проницательность писателя, свойственный ему дар видеть людей насквозь — развитый в такой степени, что при желании он вполне мог оставить без работы не одну прорицательницу, — был направлен почти исключительно на то, чтобы подыскать подходящее слово, улыбку или цветок, чтобы завоевать симпатии окружающих. Этот подход, надо сказать, срабатывал безотказно. Пруст преуспел в искусстве обзаводиться друзьями — их у него было немыслимое количество. Друзьям нравилось находиться в его обществе, они были по- дружески верны ему, а многие после его смерти не поленились написать целые книги лестных для писателя воспоминаний, озаглавив их, например, «Мой друг Марсель Пруст» (целый том, написанный Морисом Дюпле), «Моя дружба с Марселем Прустом» (Фернан Грег) и «Письма другу» (Мари Нордлинже).

Такое отношение друзей к Прусту не должно нас удивлять, учитывая, сколько сил и творческой энергии он потратил на установление теплых отношений с ними. Люди, у которых не так много друзей, почему-то склонны считать, что дружба — это такая священная область, в которой все, о чем мы хотим поговорить, каким-то чудесным образом совпадает с тем, что интересно нашим собеседникам. Пруст, куда менее оптимистично настроенный в этом смысле, небезосновательно опасался непонимания или эмоциональной пустоты в общении с собеседником. Постепенно он пришел к выводу, что лучше задавать вопросы и внимательно выслушивать ответы собеседника, чем навязывать собственную тему для беседы, рискуя показаться занудой, скучным в общении. Вести себя как-то иначе означало демонстрировать плохие манеры: «Многим людям не хватает такта, и в разговорах они не стараются выбрать интересную собеседнику тему, а говорят о том, что интересно им самим и в чем они неплохо разбираются». С точки зрения Пруста, любой разговор требует самоотречения во имя создания приятной атмосферы для собеседника: «Разговаривая, мы ведем речь не от собственного имени, а стараемся подстроиться под интересы и манеру разговора других людей. Таким образом, наше внутреннее «я» полностью подстраивается под собеседника».

Эти слова Пруста проливают свет на то, почему один из его друзей, Жорж де Лори — заядлый автогонщик и теннисист — с благодарностью вспоминал, что они с Прустом частенько говорили о спорте и машинах. Разумеется, в глубине души Прусту не было никакого дела ни до первой темы, ни до второй, просто он считал, что навязывание обсуждения детства мадам де Помпадур человеку, который куда лучше разбирается в коленвалах двигателей «Рено», неправильно и искажало бы саму суть дружбы.

Пруст, несомненно, высокообразованный и отдававший в жизни предпочтение интеллектуальной деятельности человек, чаще всего выбирал себе в друзья не тех, с кем можно было вести заумные разговоры, а тех, рядом с кем было тепло, легко и комфортно. Образование и начитанность собеседника не имели для него решающего значения. Зачастую это противоречило сложившимся среди людей его социального круга традиционным представлениям о выборе друзей. Летом 1920 года Пруст получил письмо от Сидни

Шиффа — своего старого друга, который двумя годами позже организовал описанную ужасную и абсолютно безрезультатную встречу Пруста с Джойсом. Сидни написал Прусту, что отдыхает на морском побережье в Англии, что погода стоит замечательная, но что, к его величайшему сожалению, Виолетта — его жена — пригласила погостить группу милейших молодых людей. Сам Сидни не имел бы ничего против их присутствия, если бы не одно обстоятельство: он просто поражен и даже подавлен недалекостью и поверхностностью суждений, высказываемых этим «молодняком». «Мне очень скучно, — пишет он Прусту, — мне тяжело постоянно находиться в обществе молодых людей, не обремененных излишними знаниями. Меня угнетает их наивность, в которой я угадываю признаки зарождающегося внутреннего разложения. В общем, я даже опасаюсь, что это общение может меня как-то скомпрометировать. Нет, в определенном смысле мне интересно пообщаться с новыми людьми, но я не прихожу в восторг, обнаружив, что мои новые знакомые недостаточно образованны или умны».

Прусту, прикованному к постели в Париже, было трудно понять, как человек может быть недоволен тем, что у него есть возможность провести отпуск на морском побережье в компании нескольких молодых людей, единственным недостатком которых было то, что они не читали Декарта:

«Интеллектуальная работа происходит внутри меня постоянно. Что же касается общения с другими людьми, то их интеллектуальный уровень не является для меня решающим фактором. Гораздо важнее, чтобы они были добрыми, искренними и т.д.»

Когда же Пруст действительно заводил интеллектуальные разговоры, он с большим удовольствием слушал то, что говорят другие, чем пускался в рассуждения. Кроме того, в отличие от многих людей его круга, он не пытался исподволь перевести разговор на выигрышную для себя тему. Так, его друг Марсель Плантевинь, автор еще одной книги воспоминаний, названной автором «С Марселем Прустом», специально отмечает особое, свойственное Прусту качество, которое он назвал «интеллектуальной вежливостью»: писатель опасался навязывать кому бы то ни было свое мнение, всегда выражал свои мысли так, чтобы следить за их ходом не представляло большого труда, и избегал категоричности в суждениях. Речь Пруста частым пунктиром пронизывали такие слова и выражения, как «возможно», «может быть» и «вы так не считаете?». Плантевинь полагает, что это отражало внутреннее стремление Пруста понравиться собеседнику и доставить ему удовольствие своей беседой. «Может быть, я глубоко не прав, пытаясь сказать людям то, что им не по душе», — этим правилом руководствовался Пруст в разговорах с друзьями и знакомыми. Такая осторожность в суждениях и предельная корректность в ведении беседы особенно ярко проявлялась в те дни, когда настроение самого Пруста нельзя было назвать радостным и светлым. Вот что по этому поводу пишет Марсель Плантевинь:

«Все эти «вероятно» и «может быть» очень помогали и поддерживали меня, когда приходилось разговаривать с Прустом, находившимся в подавленном, пессимистичном настроении, когда он бывал особенно склонен делать парадоксальные, изумляющие собеседника заявления. Не будь в его речи этих корректных оговорок, продолжать такой разговор было бы, наверное, затруднительно. Чего стоили, например, высказываемые им тяжеловесные, как судебные приговоры, суждения типа «Дружбы не существует» или «Любовь — это капкан, опасность которого осознаешь, только угодив в него и испытав страшную боль»».

Вы так не считаете?

Сколь бы приятными ни были манеры Пруста, объективно рассуждая, их вполне можно было охарактеризовать как «гиперкорректность в общении», что неоднократно отмечали более циничные приятели Пруста, которые даже придумали специальный издевательский термин для описания особенностей такой манеры. Вот что пишет по этому поводу Фернан Грег:

«В нашей компании был придуман и на долгое время устоялся глагол «прустифицировать» — то есть выражать восторги относительно знакомого или собеседника более активно, эффектно и настойчиво, чем это можно сделать, укладываясь в рамки того, что может быть названо куда как более скромно — бесконечно любезным выражением искренне дружеских чувств к знакомому».

Типичной мишенью для упражнений в прус- товской прустификации была Лора Эйман, женщина средних лет, известная в ту эпоху куртизанка, некогда любовница герцога Орлеанского, короля Греции, принца Эгона фон Фюрстенберга, а позднее — и двоюродного дедушки Пруста Луи Вейля. Прусту не было еще и двадцати лет, когда они познакомились, и с тех пор он стал нещадно прустифицировать Лору. Он слал ей многословные, тщательно выверенные и отшлифованные письма, нашпигованные комплиментами, которые подкреплялись чем-то более вещественным — шоколадом, цветами и безделушками, — столь дорогими, что отцу Марселя пришлось даже прочитать сыну нотацию в связи с такой экстравагантностью и расточительностью.

«Мой дорогой друг, мое счастье, — гласило типичное письмо Пруста Лоре, прикрепленное к небольшому сувениру из цветочной лавки, — посылаю вам пятнадцать хризантем. Надеюсь, их стебли будут достаточно длинными, как я и заказывал». На случай, если заказ будет выполнен недостаточно точно или вдруг Лоре захочется более долговечных доказательств его восхищения, чем роскошный букет цветов на длинных стеблях, он заверяет Лору, что она — божественное создание величайшего интеллекта и изысканнейшего изящества, что она просто богиня, превращающая всех мужчин вокруг себя в своих верных почитателей. Естественно, письмо завершалось многословными пожеланиями всех благ, очередным потоком комплиментов и предложением весьма практического свойства: «Я предлагаю назвать наступившее столетие веком Лоры Эйман». Разумеется, Лора стала верным другом Пруста.

На этой фотографии Поля Надара она запечатлена примерно в те годы, когда присланные Прустом хризантемы доставлялись к порогу ее дома:

Другой излюбленной мишенью для прусти- фикации была поэтесса и писательница Анна де Ноай, автор шести сборников вполне приличных стихотворений, которую Пруст почему-то возомнил гением, достойным сравнения с самим Бодлером. В июне 1905 года де Ноай выслала ему экземпляр своего романа «Владычество». Прочитав этот шедевр, Пруст написал Анне, что своей книгой она произвела на свет целую планету — «прекрасную завораживающую планету, которой еще долго будет восторгаться все человечество». Разумеется, Анна де Ноай не могла оказаться всего лишь скромным творцом новых небесных светил. Вполне естественно, что, с точки зрения Пруста, она представляла и образец неземной красоты. «У меня нет повода завидовать Одиссею, потому что моя Афина куда прекраснее, чем его богиня, намного совершеннее, талантливее и мудрее», — уверял Анну Пруст. Несколько лет спустя, в рецензии на «Ослепление», подборку стихотворений Анны, опубликованную в «Фигаро», Марсель Пруст написал, что поэтессе удалось создать возвышенные образы, сопоставимые по масштабу с теми, что создавал гений Виктора Гюго, что ее творчество — это вершина гениальности и шедевр литературного импрессионизма. Для подтверждения правоты столь лестной для поэтессы характеристики он даже процитировал несколько строчек из ее стихотворений. В частности, он включил в рецензию следующее двустишие:

    Tandis que détaché d'une invisible fronde, Un doux oiseau jaillit jusqu'au sommet du monde2.

«Встречались ли вам когда-либо образы более роскошные и совершенные, чем этот?» — задавался он вопросом на страницах газеты, а читателям оставалось только недоумевать, обмениваться удивленными взглядами и украдкой перешептываться о том, что вдруг нашло на явно потерявшего голову обозревателя.

Можно ли считать Пруста фальшивым и двуличным? Эти определения подразумевают, что под маской добродушия и искренней расположенности скрывается что-то злое, трезвый и циничный расчет. Чувства же, испытываемые Прустом к Лоре Эйман и Анне де Ноай, разумеется, не были настолько глубоки, как он представлял в своих экстравагантных комплиментах и заявлениях, и по своей тональности были ближе к иронии или даже откровенной насмешке, чем к подлинному обожанию.

Впрочем, не следует излишне драматизировать это несоответствие. Разумеется, далеко не все прустификации Пруста можно было считать искренними. Тем не менее в одном он был абсолютно честен перед собой и перед прустифици- руемым объектом — его отношение к этим людям и его игру можно было свести к простой и совершенно необидной формуле: «Вы нравитесь мне, и я хотел бы понравиться вам». Пятнадцать высоких хризантем, прекрасные планеты, толпы искренних почитателей, Афина, прочие богини и божественные стихи — все это, как полагал Пруст, было необходимым дополнением к его присутствию для того, чтобы установить и поддерживать по-настоящему теплые отношения с этими людьми, особенно с учетом упомянутой заниженной самооценки Пруста («Я явно оцениваю себя гораздо ниже, чем ставит себя наш дворецкий Антуан»). Предельно ясно артикулируемая Прустом гиперкорректность в отношениях с людьми не должна вводить нас в заблуждение и подталкивать к мысли, что всякая дружба предполагает неискренность и даже ложь. Нельзя же, в конце концов, называть обманом наши теплые, любезные, но, в общем, пустые слова, адресованные другу, который с гордостью демонстрирует нам только что вышедший из печати сборник своих стихотворений или, скажем, новорожденного сына. Назвать это проявление вежливости ложью значит покривить душой и «забыть» о том, что люди лгут в подобных ситуациях не для того, чтобы скрыть недобрые чувства или намерения, но скорее для того, чтобы подтвердить свое искреннее расположение, которое вполне может быть поставлено под сомнение, не исполни мы положенный в таких случаях ритуал с восторженными вздохами, долгими поздравлениями и комплиментами. Подобное излишне бурное проявление чувств, когда речь идет о творческих достижениях или детях, считается нормальным. Существует зазор между тем, что другие хотят услышать от нас, чтобы поверить в наши теплые чувства, и теми отрицательными эмоциями, которые мы порой испытываем, что все же не мешает нам, по большому счету, относиться к ним с симпатией и продолжать поддерживать дружеские отношения. Нет ничего неестественного в том, чтобы воспринимать человека одновременно как не слишком хорошего поэта и в то же время как творческую восприимчивую личность; как человека, склонного к излишней пышности выражения собственных чувств, и в то же время очаровательного. Более того, мы отдаем себе отчет, что дурной запах изо рта нашего знакомого никак не мешает ему быть человеком талантливым или даже гениальным. Проблема в том, что мнительность людей лишь в редких случаях позволяет им высказывать претензии друг к другу, не разрушая тем самым приятельские отношения. Практически каждый полагает, что неприятное замечание в его адрес высказывается с куда более вредной и порочной целью, чем та, которую преследуем мы, пересказывая некрасивую информацию о наших друзьях и знакомых, полагая, что делаем это без задней мысли и без желания и вправду испортить отношения с этими людьми.

Пруст однажды сравнил дружбу с чтением. С его точки зрения, и то и другое подразумевает общение. Впрочем, по словам Пруста, у чтения есть перед дружбой одно неоспоримое преимущество:

«Чтение представляет собой квинтэссенцию дружбы — дружбы в ее изначальном, неиспорченном понимании. С книгой не нужно поддерживать напряженные и тем более искусственные дружеские отношения. Если мы проводим вечер с кем-нибудь из этих друзей, то поступаем так совершенно добровольно, потому что нам этого хочется».

Так в реальной жизни мы порой, превозмогая нежелание, все же идем на званый ужин, потому что, отклонив приглашение, рискуем испортить отношения с хорошим знакомым. Весь вечер мы напрягаем свои душевные силы и притворяемся самой любезностью, чтобы не испортить никому настроения и польстить самолюбию пригласившего нас человека. Порой такие вечера превращаются в настоящую пытку. Куда как более открыто и честно мы можем вести себя с книгами. По крайней мере, обратиться к ним мы можем тогда, когда нам этого захочется; если книга нам наскучит, то мы вольны не изображать заинтересованное выражение на лице, ну а если этот диалог и вовсе разочарует нас, мы имеем полное право, не обидев никого, прервать его в любую секунду — на полуслове. Доведись нам оказаться на банкете вместе с самим Мольером, и этот гений комедии в какой-то момент наверняка заставил бы нас улыбнуться натянуто и неискренне. Вот почему Пруст явно отдает предпочтение не общению с живым драматургом, а с его творчеством в напечатанном и переплетенном виде:

«Читая книгу, мы смеемся только над теми шутками Мольера, которые кажутся нам по-настоящему смешными. Когда нам скучно, мы не боимся, что автор пьесы это заметит. Ну, а когда его общество нам надоедает, мы ставим его на место — внезапно и решительно, как если бы он не был ни гениальным писателем, ни знаменитым человеком».

Как же расценивать ту неискренность, которая, судя по всему, встречается в любых дружеских отношениях? Как реагировать на то, что под эгидой дружбы мы одновременно пытаемся решить две противоречивые задачи: обеспечение хороших, эмоционально наполненных отношений, и самовыражение — предельно открытое и честное? Необыкновенное дружелюбие Пруста в сочетании с его редкой откровенностью привели к тому, что эти две задачи он пытался решить параллельно, настолько, насколько казалось возможным. В итоге он все же пришел к выводу, что противоречие между желанием говорить правду и стремлением поддерживать хорошие отношения заложено изначально и входит в систему отношений между людьми, являясь скорее нормой, чем отклонением от правил. Опираясь на эти рассуждения, Пруст сумел сузить для себя понятие дружбы и ее целей: дружбу он оставил для шутливых писем и комплиментов Лоре, но не для того, чтобы говорить Мольеру о том, что он скучен, а Анне де Ноай — что она не умеет писать стихи. Конечно, можно предположить, что такое отношение делало Пруста не самым удобным другом, но, парадоксальным образом, столь радикальное ограничение функций дружеских отношений превратило его одновременно как в прекрасного, верного и приятного друга, так и в еще более честного, глубокого и несентиментального мыслителя.

Хорошим примером того, как это внутреннее разделение влияло на поступки Пруста, является его многолетняя дружба с Фернаном Грегом — одноклассником и коллегой по писательскому цеху. К тому времени, как Пруст опубликовал свой первый сборник рассказов, Фернан Грег уже занимал важный пост в литературном журнале «Ревю де Пари». Несмотря на многочисленные недостатки и слабости «Утех и дней», Пруст вполне мог рассчитывать на то, что старый, еще школьный, друг удостоит его творение пары добрых слов. Увы, Грег поступил иначе: он даже не упомянул книгу Пруста в своей статье, а когда до этих рассказов дошла очередь в обзоре текущих новинок, в рецензии говорилось лишь об иллюстрациях, предисловии и сопровождавших книгу фортепианных пьесах — в общем, обо всем, к чему сам Пруст не имел никакого отношения. Более того, Грег позволил себе несколько ироничных замечаний по поводу того, что Пруст якобы использовал все свои связи для того, чтобы его творение все-таки было опубликовано.

Как бы вы поступили, когда такой друг, как Фернан Грег, написав, в свою очередь, книгу (и притом действительно более чем посредственную), присылает вам экземпляр с просьбой высказаться о его творчестве? Такой вопрос встал перед Прустом буквально через несколько недель: Фернан прислал ему «Дом детства» — сборник стихов, по сравнению с которыми вирши Анны де Ноай действительно можно было смело сравнивать с творчеством Бодлера. Пруст имел полное право воспользоваться этой возможностью, чтобы напомнить Грегу о его поведении, сказать правду о его стихах и порекомендовать ни в коем случае не пытаться зарабатывать на жизнь литературным трудом и как можно крепче держаться за место в редакции журнала. Впрочем, мы прекрасно понимаем, что такой поступок был бы совершенно не свойствен Прусту. И вот мы уже видим, как он садится за стол и пишет своему другу-обидчику письмо с поздравлениями в связи с большим творческим успехом. «То, что я только что прочитал, поразило меня своим великолепием, — пишет Пруст Фернану, — я помню, что ты сурово отозвался о моей книге, но я прекрасно понимаю, что ты так поступил в соответствии со своими внутренними убеждениями: книга показалась тебе плохой, о чем ты и написал в рецензии. Вот по этой же причине я, считая твою книгу хорошей, рад сообщить об этом как тебе, так и всем остальным».

С письмами, адресованными лучшим друзьям, порой происходят странные вещи: именно их мы чаще всего отказываемся пересылать по почте и зачем-то прячем в ящик письменного стола. Так получилось и с письмами Пруста Грегу. После смерти в архиве Пруста было обнаружено письмо, явно написанное незадолго до того, как он отправил другу свое восторженное послание. Первый вариант письма был куда менее хвалебным, но, пожалуй, намного более искренним. В нем Пруст благодарит Грега за присланный ему экземпляр «Дома детства», а затем высказывает сдержанные похвалы скорее количеству, чем качеству содержащихся в объемистом томе поэтических произведений. Более того, в конце письма Пруст позволяет себе весьма едкие отзывы о греговском самомнении, ненадежности его как друга и о его незрелости и инфантильности как писателя и поэта.

Почему же он не отправил это письмо? Конечно, принято считать, что все ссоры и разногласия с друзьями нужно решать в диалоге, при личной встрече. К сожалению, неудовлетворительные результаты подобных обсуждений заставляют многих из нас пересмотреть непоколебимость этой аксиомы. Пруст, например, мог пригласить Грега в ресторан, предложить ему фрукты, хорошее вино, всучить изумленному официанту пятьсот франков на чай, а затем в предельно вежливых и корректных выражениях рассказать другу, что тот, прямо скажем, несколько зазнался, что верить ему, по правде говоря, больше не хочется, и что с таким инфантильным восприятием мира нечего и пытаться пробовать силы в литературе. Чем бы кончилась такая беседа? Разумеется, через пару минут Грег покраснел бы от гнева, отодвинул угощение и покинул ресторан с самым обиженным видом, чем, разумеется, немало удивил бы столь щедро отблагодаренного официанта. Чего, спрашивается, добился бы Пруст, если не считать еще большего углубления и расширения пропасти, что уже пролегла между ними? Скорее всего, он навеки потерял бы Грега как друга. Вот тут и возникает вопрос: а для чего нужны были эти приятельские отношения с Гре- гом самому Прусту? Судя по всему, не для того, чтобы делиться проницательными наблюдениями за его характером и душевными качествами.

Вероятно, куда лучше было бы изложить столь нелестные суждения о характере и поступках друга в каком-нибудь уединенном месте, как нельзя лучше подходящем для того, чтобы сформулировать болезненные мысли без необходимости делиться ими с тем человеком, который вас на них и вдохновил. Неотправленное письмо — отличный пример такого уединенного места. Другой пример — собственноручно написанная книга.

Мы вполне можем рассматривать роман «В поисках утраченного времени» как необычно длинное неотправленное письмо, своего рода противоядие против жизни, состоящей из сеансов прустификации, современных воплощений Афины, щедрых подарков и хризантем на длинных стеблях — в общем, эта книга стала тем самым местом, где можно выразить то, что не подобает говорить людям в лицо. Описав в ней художников как «созданий, которые то и дело говорят о том, о чем стоило бы умолчать», Пруст явно не без удовольствия вывел в качестве персонажей романа очень многих своих друзей и знакомых. Так, у Лоры Эйман, помимо неоспоримых достоинств, явно имелись и недостатки, и неприятными чертами именно ее характера Пруст наделил Одетту де Креси. Фернан Грег, судя по всему, избежал в реальной жизни откровенной отповеди Пруста, зато в романе Марсель рассчитался с предавшим его другом сполна, во многом списав с него весьма неприятного персонажа по имени Альфред Блох.

К сожалению для Пруста, его попытка быть абсолютно честным и одновременно сохранить дружеские отношения с множеством людей оказалась в некотором смысле неудачной. Виной тому, в первую очередь, стало стремление парижского светского общества читать его произведения как своего рода «роман-шараду». Пруст неоднократно писал и заявлял, что все его персонажи вымышленные и что не нужно искать в них сходство с реальными людьми. Несмотря на все эти предупреждения, некоторые люди почувствовали себя оскорбленными, обнаружив те или иные черты своего характера приписанными к кому-то из числа персонажей романа Пруста. Так, всерьез обиделся на автора Камиль Баррер, узнав в Нор- пуа некоторые свои черты. Робера де Монтескье оскорбило сходство с бароном де Шарлю. Герцог д'Альбуфера без особого удовольствия узнал отражение своего романа с Луизой де Морнан в отношениях, установившихся между Робером де Сен-Лу и Рашель. Лора страшно оскорбилась, подметив сходство Одетты де Креси со своей персоной. Несмотря на то что Пруст всячески заверял ее, что Одетта на самом деле «представляет собой полную твою противоположность», нет ничего удивительного, что Лора, женщина неглупая, отказывалась в это верить. О чем говорить, если героиню своего романа Пруст даже поселил по тому же адресу, где жила сама Лора Эйман? Парижские «Желтые страницы» времен Пруста дают нам следующую информацию: Эйман (мадам Лора) — улица Лаперуз, дом три. В романе же Одетта проживает «в маленькой гостинице на улице Ла Перуз, за Триумфальной аркой». Разница, как мы можем видеть, только в разном написании названия улицы.

Несмотря на эти недоразумения, принцип разделения того, что имеет отношение к дружбе, и того, что следует излагать в неотправленных письмах и романах, как минимум, имеет право на существование (разумеется, с условием, что письма будут хорошо спрятаны, а адреса узнаваемых героев — изменены).

Этот принцип следует отстаивать хотя бы во имя самой дружбы. Пруст полагал, что «те, кто презирают дружбу, могут быть... самыми лучшими друзьями». Это парадоксальное суждение он основывает на том, что такие люди подходят к отношениям со старыми знакомыми с более реалистичных позиций, они избегают говорить в основном о себе — и не потому, что считают эту тему недостаточно важной, а скорее наоборот, осознавая ее значимость и не желая вверять столь ценную информацию такой эфемерной, переменчивой и в высшей степени поверхностной материи, какой является дружеский разговор. Такие люди не считают для себя зазорным больше спрашивать, чем отвечать, и полагают дружеские отношения отличным способом что-то узнать и чему-то научиться, но не учить других. Кроме того, такие люди с уважением относятся к ранимости и восприимчивости других, признают их право на желание получить свидетельства хорошего к себе отношения (пусть даже эти свидетельства будут и не совсем искренними). Эти люди готовы порадовать стареющую куртизанку роскошными, пусть и несколько искусственными комплиментами по поводу ее внешности или великодушно обнадежить своей рецензией автора неплохо задуманного, но весьма посредственно исполненного поэтического сборника.

    Вместо того чтобы упорно гнаться за двумя зайцами, люди, якобы презирающие дружбу, отдают себе отчет в несовместимости полной искренности и теплых приятельских отношений и сознательно разделяют для себя две эти цели. Они поступают на редкость мудро, проводя четкую грань между хризантемами и романом, между Лорой Эйман и Одеттой де Креси, между отправленным письмом и тем, что так и осталось лежать в ящике письменного стола, но тем не менее все же должно было быть написано.

________________________

1 Естественно (фр.).

2 И, будто взметена ввысь из пращи незримой




ОТПРАВИТЬ:       



 




Статьи по теме:



«Правда о трагедии замалчивалась»

Как менялись данные о количестве жертв блокады Ленинграда

Главный спор о цифрах в истории России XX века связан, наверное, с числом жертв сталинских репрессий: мнения историков и сочувствующих колеблются в диапазоне от сотен тысяч до десятков миллионов. В изучении блокады Ленинграда разброс заметно меньше, но сам вопрос не менее болезнен. В советской историографии блокаду принято описывать в каноне героического соцреализма и избегать называния числа жертв; сегодня о цифрах говорят гораздо смелее, но нарратив мало изменился. T&P опубликовали отрывок из книги историка Татьяны Ворониной о том, как менялась статистика жертв со времен Нюрнбергского процесса, как героизация этого события превратилась в гипернормализацию и что такое «эмоциональное переживание блокады».

19.01.2019 13:00, theoryandpractice.ru


Дети райка

Как социальный бизнес победит одиночество, бедность и бессмысленную работу

Молодых людей все меньше очаровывают возможности, которые предлагает капитализм; теряет актуальность воспитание, предлагающее выстраивать свою идентичность исключительно вокруг «карьеры». Будущее, уверен экономист и нобелевский лауреат Мухаммад Юнус, не за стремлением к богатству и продвижению по карьерной лестнице, а за творческим предпринимательством, которое будет приносить реальную пользу людям. T&P опубликовали отрывок из его книги — о том, как социальный бизнес поможет преодолеть старость, бедность и отчуждение.

17.01.2019 16:08


«Москва — это нечто сказочное»

Как менялся облик столицы от Ивана Грозного до конца советской эпохи

Принято считать, что Петр I не любил Москву и мало о ней забо­тился. На деле же он стремился преобразовать город, не разрушая его и регулируя мельчайшие детали быта: распоряжался, например, чтобы продавцы калачей носили белые кафтаны, и законом закреплял типы ворот и сара­ев. T&P опубликовали отрывок главы из книги искусствоведа, номинанта премии «Просветитель» Дмитрия Швидковского «От мегалита до мегаполиса: Очерки истории архитектуры и градостроительства» — о том, как с течением времени менялась московская городская среда.

12.01.2019 13:00, theoryandpractice.ru


В поисках родственной души

Откуда берется образ идеального мужчины

T&P опубликовали отрывок из книги Кэрол Дайхаус «Мужчина мечты. Как массовая культура создавала образ идеального мужчины». Она объясняет, из-за чего кумиры романтической литературы — мистер Дарси, мистер Рочестер, Хитклифф, Ретт Батлер — оказались так популярны, как священники становились героями женских фантазий, а врачи — идеальными мужьями, менялось ли отношение к секс-символам вроде Ричарда Чемберлена из «Поющих в терновнике», когда выяснялось, что они гомосексуалы, и почему, когда женщинам стало доступно среднее образование, новым идеалом оказались рок-звезды и революционеры.

06.01.2019 13:00, theoryandpractice.ru


Memento mori

Отрывок из сборника рассказов Рэя Брэдбери «Механический хэппи-лэнд» издательства «ЭКСМО»

Последовательность светлых и мрачных событий выстроилась следующим образом: 1 мая, в погожий весенний денек, Генри Эбблби скончался от естественных причи — больших доз джина после маленьких глоточков водки. Вследствие чего сошла лавина цветов. В полном составе заявились члены ложи Странных парней, ордена Лосей и Сохатых, покуривая по пути внутрь и пошатываясь при выходе от изысканных вин, принятых в качестве противоядия от не слишком качественных, поминальных канапе. Завывал Шведский клуб хорового пения, и его родственники, выстроенные в шеренгу, пытались не улыбаться.

30.12.2018 13:00, Рэй Брэдбери


Последний альбом ABBA

Отрывок из книги «ABBA. История легенды» издательства «ЭКСМО»

В любом новогоднем плейлисте неизменно оказываются песни группы ABBA. На катках, в торговых центрах, на площадях всего мира каждый Новый год звучит их «Happy new year», создавая праздничное настроение. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги «ABBA. История легенды» издательства «ЭКСМО».

29.12.2018 13:00


Молодость, фантастика, война

Какие темы интересовали советских режиссеров в начале 1960-х

В 1960-е в большой мир ворвалось самое многочисленное поколение века — беби-бумеры. Еще свежи были воспоминания о войне, но космические корабли уже вовсю бороздили просторы киносъемочных павильонов. О героях, сюжетах и внутреннем строе советских фильмов той поры — глава «Звездный билет» сборника «Родина слоников» кинокритика, номинанта премии «Просветитель» Дениса Горелова. T&P публикуют сокращенные эссе о главных фильмах начала 1960-х — «Девчатах» Юрия Чулюкина, «Человеке-амфибии» Геннадия Казанского и Владимира Чеботарева и «Ивановом детстве» Андрея Тарковского.

09.12.2018 13:00, theoryandpractice.ru


Держитесь подальше от Бассейнов Бесконечности

Отрывок из книги «Найди время» издательства «Альпина Паблишер»

У вас бывают дни, когда вы работаете без отдыха, но чувствуете, что все равно ничего не успеваете? Вы мечтаете о проектах и занятиях, до которых у вас когда-нибудь обязательно дойдут руки, но это «когда-нибудь» так и не наступает? Книга «Найди время. Как фокусироваться на главном» о том, как замедлить эту безумную гонку и как находить время на то, что по-настоящему важно. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги издательства «Альпина Паблишер».

04.12.2018 16:00, Джейк Кнапп, Джон Зерацки


Что вы имеете в виду?

Отрывок из книги «Проще говоря» издательства «Альпина Паблишер»

Вашим слушателям нет дела до того, что вы хотите сказать. Ничего личного, но это так. Их волнует только одно: какое отношение ваше сообщение имеет лично к ним. Поэтому, если вы хотите научиться качественнее общаться, самый простой способ — фокусировать внимание не на себе, а на собеседнике. Книга «Проще говоря: Как писать деловые письма, проводить презентации, общаться с коллегами и клиентами» наполнена простыми тактическими приемами, которые помогут вам улучшить коммуникацию: они основаны на переносе внимания с себя на других. «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги издательства «Альпина Паблишер».

03.12.2018 16:00, Джей Салливан


Карьера Трампа: начало

Отрывок из книги Боба Вудворда «Страх: Трамп в Белом доме» издательства «Альпина Паблишер»

Всемирно известный автор журналистского расследования, которое привело к Уотергейтскому скандалу и отставке президента Никсона, лауреат Пулитцеровской премии Боб Вудворд взялся за самого противоречивого президента США — Дональда Трампа. Как Трамп стал кандидатом в президенты? Действительно ли он до последнего не верил в свою победу? Кто и как помог ему стать президентом? Как его жесткие и непоследовательные методы управления отражаются на ближайшем окружении, стране и целом мире? И чего мы можем ожидать от Трампа в будущем? «Частный корреспондент» публикует отрывок из книги Боба Вудворда «Страх: Трамп в Белом доме» издательства «Альпина Паблишер».

26.11.2018 16:00, Боб Вудворд






 

Новости

Московские библиотеки раздадут десятки тысяч списанных книг
4 июля на сайте knigi.bibliogorod.ru появится новый список книг, которые библиотеки готовы передать в добрые руки.
В Новосибирске вышел сборник стихов, посвящённых трагически погибшему поэту Виктору Iванiву
Книга «Город Iванiв», состоящая из поэтических посвящений новосибирскому писателю, поэту и переводчику Виктору Iванiву (Иванову), покончившему с собой в феврале 2015 года, вышла на его родине.
Издательство «Наука» и Ассоциация интернет-издателей подписали соглашение о сотрудничестве
В первый день выставки Нон-Фикшен издательство «Наука» и Ассоциация интернет-издателей подписали соглашение о сотрудничестве в рамках программы «Открытая наука». В основе программы лежит реализация проектов по расширению открытого доступа к научным знаниям.
Восьмой "Гарри Поттер"
Новая книга о Гарри Поттере выйдет в России в ноябре
От создателя Гарри Поттера
Джоан Роулинг пишет новую книгу для детей

 

 

Мнения

Иван Бегтин

Слабость и ошибки

Выйти из ситуации без репутационных потерь не удастся

Сейчас блокировки и иные ограничения невозможно осуществлять без снижения качества жизни миллионов людей. Информационное потребление стало частью ежедневных потребностей, и сила государственного воздействия на эти потребности резко выросла, вызывая активное противодействие.

Владимир Яковлев

Зло не должно пройти дальше меня

Самое страшное зло в этом мире было совершено людьми уверенными, что они совершают добро

Зло не должно пройти дальше меня. Я очень люблю этот принцип. И давно стараюсь ему следовать. Но с этим принципом есть одна большая проблема.

Мария Баронова

Эпохальный вопрос

Кто за кого платит в ресторане, и почему в любой ситуации важно оставаться людьми

В комментариях возник вопрос: "Маша, ты платишь за мужчин в ресторанах?!". Кажется, настал момент залезть на броневичок и по этому вопросу.

Николай Подосокорский

Виртуальная дружба

Тенденции коммуникации в Facebook

Дружба в фейсбуке – вещь относительная. Вчера человек тебе писал, что восторгается тобой и твоей «сетевой деятельностью» (не спрашивайте меня, что это такое), а сегодня пишет, что ты ватник, мерзавец, «расчехлился» и вообще «с тобой все ясно» (стоит тебе написать то, что ты реально думаешь про Крым, Украину, США или Запад).

Дмитрий Волошин

Три типа трудоустройства

Почему следует попробовать себя в разных типах работы и найти свой

Мне повезло. За свою жизнь я попробовал все виды трудоустройства. Знаю, что не все считают это везением: мол, надо работать в одном месте, и долбить в одну точку. Что же, у меня и такой опыт есть. Двенадцать лет работал и долбил, был винтиком. Но сегодня хотелось бы порассуждать именно о видах трудоустройства. Глобально их три: найм, фриланс и свой бизнес.

«Этим занимаются контрабандисты, этим занимаются налетчики, этим занимаются воры»

Обращение Анатолия Карпова к участникам пресс-конференции «Музею Рериха грозит уничтожение»

Обращение Анатолия Карпова, председателя Совета Попечителей общественного Музея имени Н. К. Рериха Международного Центра Рерихов, президента Международной ассоциации фондов мира к участникам пресс-конференции, посвященной спасению наследия Рерихов в России.

Марат Гельман

Пособие по материализму

«О чем я думаю? Пытаюсь взрастить в себе материалиста. Но не получается»

Сегодня на пляж высыпало много людей. С точки зрения материалиста-исследователя, это было какое-то количество двуногих тел, предположим, тридцать мужчин и тридцать женщин. Высоких было больше, чем низких. Худых — больше, чем толстых. Блондинок мало. Половина — после пятидесяти, по восьмой части стариков и детей. Четверть — молодежь. Пытливый ученый, быть может, мог бы узнать объем мозга каждого из нас, цвет глаз, взял бы сорок анализов крови и как-то разделил бы всех по каким-то признакам. И даже сделал бы каждому за тысячу баксов генетический анализ.

Владимир Шахиджанян

Заново научиться писать

Как овладеть десятипальцевым методом набора на компьютере

Это удивительно и поразительно. Мы разбазариваем своё рабочее время и всё время жалуемся, мол, его не хватает, ничего не успеваем сделать. Вспомнилось почему-то, как на заре советской власти был популярен лозунг «Даёшь повсеместную грамотность!». Людей учили читать и писать. Вот и сегодня надо учить людей писать.

Дмитрий Волошин, facebook.com/DAVoloshin

Теория самоневерия

О том, почему мы боимся реальных действий

Мы живем в интересное время. Время открытых дискуссий, быстрых перемещений и медленных действий. Кажется, что все есть для принятия решений. Информация, много структурированной информации, масса, и средства ее анализа. Среда, открытая полемичная среда, наработанный навык высказывать свое мнение. Люди, много толковых людей, честных и деятельных, мечтающих изменить хоть что-то, мыслящих категориями целей, уходящих за пределы жизни.

facebook.com/ivan.usachev

Немая любовь

«Мы познакомились после концерта. Я закончил работу поздно, за полночь, оборудование собирал, вышел, смотрю, сидит на улице, одинокая такая. Я её узнал — видел на сцене. Я к ней подошёл, начал разговаривать, а она мне "ыыы". Потом блокнот достала, написала своё имя, и добавила, что ехать ей некуда, с парнем поссорилась, а родители в другом городе. Ну, я её и пригласил к себе. На тот момент жена уже съехала. Так и живём вместе полгода».

Александр Чанцев

Вскоре похолодало

Уикэндовое кино от Александра Чанцева

Радость и разочарование от новинок, маргинальные фильмы прошлых лет и вечное сияние классики.

Ясен Засурский

Одна история, разные школы

Президент журфака МГУ Ясен Засурский том, как добиться единства подходов к прошлому

В последнее время много говорилось о том, что учебник истории должен быть единым. Хотя очевидно, что в итоге один учебник превратится во множество разных. И вот почему.

Ивар Максутов

Необратимые процессы

Тяжелый и мучительный путь общества к равенству

Любая дискриминация одного человека другим недопустима. Какой бы причиной или критерием это не было бы обусловлено. Способностью решать квадратные уравнения, пониманием различия между трансцендентным и трансцендентальным или предпочтениям в еде, вине или сексуальных удовольствиях.

Александр Феденко

Алексей Толстой, призраки на кончике носа

Александр Феденко о скрытых смыслах в сказке «Буратино»

Вы задумывались, что заставило известного писателя Алексея Толстого взять произведение другого писателя, тоже вполне известного, пересказать его и опубликовать под своим именем?

Игорь Фунт

Черноморские хроники: «Подогнал чёрт работёнку»...

Записки вятского лоха. Июнь, 2015

Невероятно красивая и молодая, размазанная тушью баба выла благим матом на всю курортную округу. Вряд ли это был её муж – что, впрочем, только догадки. Просто она очень напоминала человека, у которого рухнули мечты. Причём все разом и навсегда. Жёны же, как правило, прикрыты нерушимым штампом в серпасто-молоткастом: в нём недвижимость, машины, дачи благоверного etc.

Марат Гельман

Четыре способа как можно дольше не исчезнуть

Почему такая естественная вещь как смерть воспринимается нами как трагедия?

Надо просто прожить свою жизнь, исполнить то что предначертано, придет время - умереть, но не исчезнуть. Иначе чистая химия. Иначе ничего кроме удовольствий значения не имеет.

Андрей Мирошниченко, медиа-футурист, автор «Human as media. The emancipation of authorship»

О роли дефицита и избытка в медиа и не только

В презентации швейцарского футуриста Герда Леонарда (Gerd Leonhard) о будущем медиа есть замечательный слайд: кролик окружен обступающей его морковью. Надпись гласит: «Будь готов к избытку. Распространение, то есть доступ к информации, больше не будет проблемой…».

Михаил Эпштейн

Симпсихоз. Душа - госпожа и рабыня

Природе известно такое явление, как симбиоз - совместное существование организмов разных видов, их биологическая взаимозависимость. Это явление во многом остается загадкой для науки, хотя было обнаружено швейцарским ученым С. Швенденером еще в 1877 г. при изучении лишайников, которые, как выяснилось, представляют собой комплексные организмы, состоящие из водоросли и гриба. Такая же сила нерасторжимости может действовать и между людьми - на психическом, а не биологическом уровне.

Игорь Фунт

Евровидение, тверкинг и Винни-Пух

«Простаквашинское» уныние Полины Гагариной

Полина Гагарина с её интернациональной авторской бригадой (Габриэль Аларес, Иоаким Бьёрнберг, Катрина Нурберген, Леонид Гуткин, Владимир Матецкий) решили взять Евровидение-2015 непревзойдённой напевностью и ласковым образным месседжем ко всему миру, на разум и благодатность которого мы полагаемся.

Петр Щедровицкий

Социальная мечтательность

Истоки и смысл русского коммунизма

«Pyccкиe вce cклoнны вocпpинимaть тoтaлитapнo, им чyжд cкeптичecкий кpитицизм эaпaдныx людeй. Этo ecть нeдocтaтoк, npивoдящий к cмeшeнияи и пoдмeнaм, нo этo тaкжe дocтoинcтвo и yкaзyeт нa peлигиoзнyю цeлocтнocть pyccкoй дyши».
Н.А. Бердяев

Лев Симкин

Человек из наградного листа

На сайте «Подвиг народа» висят наградные листы на Симкина Семена Исааковича. Моего отца. Он сам их не так давно увидел впервые. Все четыре. Последний, 1985 года, не в счет, тогда Черненко наградил всех ветеранов орденами Отечественной войны. А остальные, те, что датированы сорок третьим, сорок четвертым и сорок пятым годами, выслушал с большим интересом. Выслушал, потому что самому читать ему трудновато, шрифт мелковат. Все же девяносто.

 

Календарь

Олег Давыдов

Колесо Екатерины

Ток страданий, текущий сквозь время

7 декабря православная церковь отмечает день памяти великомученицы Екатерины Александрийской. Эта святая считалась на Руси покровительницей свадеб и беременных женщин. В её день девушки гадали о суженом, а парни устраивали гонки на санках (и потому Екатерину называли Санницей). В общем, это был один из самых весёлых праздников в году. Однако в истории Екатерины нет ничего весёлого.

Ив Фэрбенкс

Нельсон Мандела, 1918-2013

5 декабря 2013 года в Йоханнесбурге в возрасте 95 лет скончался Нельсон Мандела. Когда он болел, Ив Фэрбенкс написала эту статью о его жизни и наследии

Достижения Нельсона Ролилахлы Манделы, первого избранного демократическим путем президента Южной Африки, поставили его в один ряд с такими людьми, как Джордж Вашингтон и Авраам Линкольн, и ввели в пантеон редких личностей, которые своей глубокой проницательностью и четким видением будущего преобразовывали целые страны. Брошенный на 27 лет за решетку белым меньшинством ЮАР, Мандела в 1990 году вышел из заточения, готовый простить своих угнетателей и применить свою власть не для мщения, а для создания новой страны, основанной на расовом примирении.

Молот ведьм. Существует ли колдовство?

5 декабря 1484 года началась охота на ведьм

5 декабря 1484 года была издана знаменитая «ведовская булла» папы Иннокентия VIII — Summis desiderantes. С этого дня святая инквизиция, до сих пор увлечённо следившая за чистотой христианской веры и соблюдением догматов, взялась за то, чтобы уничтожить всех ведьм и вообще задушить колдовство. А в 1486 году свет увидела книга «Молот ведьм». И вскоре обогнала по тиражам даже Библию.

Максим Медведев

Фриц Ланг. Апология усталой смерти

125 лет назад, 5 декабря 1890 года, родился режиссёр великих фильмов «Доктор Мабузе…», «Нибелунги», «Метрополис» и «М»

Фриц Ланг являет собой редкий пример классика мирового кино, к работам которого мало применимы собственно кинематографические понятия. Его фильмы имеют гораздо больше параллелей в старых искусствах — опере, балете, литературе, архитектуре и живописи — нежели в пространстве относительно молодой десятой музы.

Игорь Фунт

А портрет был замечателен!

5 декабря 1911 года скончался русский живописец и график Валентин Серов

…Судьба с детства свела Валентина Серова с семьёй Симонович, с сёстрами Ниной, Марией, Надеждой и Аделаидой (Лялей). Он бесконечно любил их, часто рисовал. Однажды Маша и Надя самозабвенно играли на фортепьяно в четыре руки. Увлеклись и не заметили, как братик Антоша-Валентоша подкрался сзади и связал их длинные косы. Ох и посмеялся Антон, когда сёстры попробовали встать!

Юлия Макарова, Мария Русакова

Попробуй, обними!

4 декабря - Всемирный день объятий

В последнее время появляется всё больше сообщений о международном движении Обнимающих — людей, которые регулярно встречаются, чтобы тепло обнять друг друга, а также проводят уличные акции: предлагают обняться прохожим. Акции «Обнимемся?» проходят в Москве, Санкт-Петербурге и других городах России.

Илья Миллер

Благодаря Годара

85 лет назад, 3 декабря 1930 года, родился великий кинорежиссёр, стоявший у истоков французской новой волны

Имя Жан-Люка Годара окутано анекдотами, как ни одно другое имя в кинематографе. И это логично — ведь и фильмы его зачастую представляют собой не что иное, как связки анекдотов и виньеток, иногда даже не скреплённые единым сюжетом.

Денис Драгунский

Революционер де Сад

2 декабря 1814 года скончался философ и писатель, от чьего имени происходит слово «садизм»

Говорят, в штурме Бастилии был виноват маркиз де Сад. Говорят, он там как раз сидел, в июле месяце 1789 года, в компании примерно десятка заключённых.

Александр Головков

Царствование несбывшихся надежд

190 лет назад, 1 декабря 1825 года, умер император Александра I, правивший Россией с 1801 по 1825 год

Александр I стал первым и последним правителем России, обходившимся без органов, охраняющих государственную безопасность методами тайного сыска. Четверть века так прожили, и государство не погибло. Кроме того, он вплотную подошёл к черте, за которой страна могла бы избавиться от рабства. А также, одержав победу над Наполеоном, возглавил коалицию европейских монархов.

Александр Головков

Зигзаги судьбы Маршала Победы

1 декабря 1896 года родился Георгий Константинович Жуков

Его заслуги перед отечеством были признаны официально и всенародно, отмечены высочайшими наградами, которых не имел никто другой. Потом эти заслуги замалчивались, оспаривались, отрицались и снова признавались полностью или частично.


 

Интервью

Энрико Диндо: «Главное – оставаться собой»

20 ноября в Большом зале Московской консерватории в рамках IХ Международного фестиваля Vivacello выступил Камерный оркестр «Солисты Павии» во главе с виолончелистом-виртуозом Энрико Диндо.

В 1997 году он стал победителем конкурса Ростроповича в Париже, маэстро сказал тогда о нем: «Диндо – виолончелист исключительных качеств, настоящий артист и сформировавшийся музыкант с экстраординарным звуком, льющимся, как великолепный итальянский голос». С 2001 года до последних дней Мстислав Ростропович был почетным президентом оркестра I Solisti di Pavia. Благодаря таланту и энтузиазму Энрико Диндо ансамбль добился огромных успехов и завоевал признание на родине в Италии и за ее пределами. Перед концертом нам удалось немного поговорить.

«Музыка Земли» нашей

Пианист Борис Березовский не перестает удивлять своих поклонников: то Прокофьева сыграет словно Шопена – нежно и лирично, то предстанет за роялем как деликатный и изысканный концертмейстер – это он-то, привыкший быть солистом. Теперь вот выступил в роли художественного руководителя фестиваля-конкурса «Музыка Земли», где объединил фольклор и классику. О концепции фестиваля и его участниках «Частному корреспонденту» рассказал сам Борис Березовский.

Александр Привалов: «Школа умерла – никто не заметил»

Покуда школой не озаботится общество, она так и будет деградировать под уверенным руководством реформаторов

Конец учебного года на короткое время поднял на первые полосы школьную тему. Мы воспользовались этим для того, чтобы побеседовать о судьбе российского образования с научным редактором журнала «Эксперт» Александром Николаевичем Приваловым. Разговор шёл о подлинных целях реформы образования, о том, какими знаниями и способностями обладают в реальности выпускники последних лет, бесправных учителях, заинтересованных и незаинтересованных родителях. А также о том, что нужно, чтобы возродить российскую среднюю школу.

Василий Голованов: «Путешествие начинается с готовности сердца отозваться»

С писателем и путешественником Василием Головановым мы поговорили о едва ли не самых важных вещах в жизни – литературе, путешествиях и изменении сознания. Исламский радикализм и математическая формула языка Платонова, анархизм и Хлебников – беседа заводила далеко.

Дик Свааб: «Мы — это наш мозг»

Всемирно известный нейробиолог о том, какие значимые открытия произошли в нейронауке в последнее время, почему сексуальную ориентацию не выбирают, куда смотреть молодым ученым и что не так с рациональностью

Плод осознанного мыслительного процесса ни в коем случае нельзя считать продуктом заведомо более высокого качества, чем неосознанный выбор. Иногда рациональное мышление мешает принять правильное решение.

«Триатлон – это новый ответ на кризис среднего возраста»

Михаил Иванов – тот самый Иванов, основатель и руководитель издательства «Манн, Иванов и Фербер». В 2014 году он продал свою долю в бизнесе и теперь живет в США, открыл новый бизнес: онлайн-библиотеку саммари на максимально полезные книги – Smart Reading.

Андрей Яхимович: «Играть спинным мозгом, развивать анти-деньги»

Беседа с Андреем Яхимовичем (группа «Цемент»), одним из тех, кто создавал не только латвийский, но и советский рок, основателем Рижского рок-клуба, мудрым контркультурщиком и настоящим рижанином – как хороший кофе с черным бальзамом с интересным собеседником в Старом городе Риги. Неожиданно, обреченно весело и парадоксально.

«Каждая собака – личность»

Интервью со специалистом по поведению собак

Антуан Наджарян — известный на всю Россию специалист по поведению собак. Когда его сравнивают с кинологами, он утверждает, что его работа — нечто совсем другое, и просит не путать. Владельцы собак недаром обращаются к Наджаряну со всей страны: то, что от творит с животными, поразительно и кажется невозможным.

«Самое большое зло, которое может быть в нашей профессии — участие в создании пропаганды»

Правила журналистов

При написании любого текста я исхожу из того, что никому не интересно мое мнение о происходящем. Читателям нужно само происходящее, моя же задача - максимально корректно отзеркалить им картинку. Безусловно, у меня есть свои личные пристрастия и политические взгляды, но я оставлю их при себе. Ведь ни один врач не сообщает вам с порога, что он - член ЛДПР.

Юрий Арабов: «Как только я найду Бога – умру, но для меня это будет счастьем»

Юрий Арабов – один из самых успешных и известных российских сценаристов. Он работает с очень разными по мировоззрению и стилистике режиссёрами. Последние работы Арабова – «Фауст» Александра Сокурова, «Юрьев день» Кирилла Серебренникова, «Полторы комнаты» Андрея Хржановского, «Чудо» Александра Прошкина, «Орда» Андрея Прошкина. Все эти фильмы были встречены критикой и зрителями с большим интересом, все стали событиями. Трудно поверить, что эти сюжеты придуманы и написаны одним человеком. Наш корреспондент поговорила с Юрием Арабовым о его детстве и Москве 60-х годов, о героях его сценариев и религиозном поиске.