Немзер устал из-за того, что рухнул чуть ли не его личный литературный проект «Девяностые годы», а Данилкин — из-за того, что рухнул (черту подвёл кризис) чуть ли не его личный проект «Нулевые годы». Печально, но факт.
Часкоровский обозреватель Сергей Беляков ударил дуплетом: прямым шаром в Андрея Немзера, боковым — в Льва Данилкина. Но не рассчитал силу удара: второй шар, выскочив за борт, улетел в пустоту, тогда как первый, срикошетив, шарахнул незадачливого бильярдиста по лбу.
Дело ведь не в том, что Беляков написал глупость, даже двойную глупость (с кем не бывает!), а в том, что, ища «популярности в бильярдной» (Пастернак), поневоле привлёк внимание к самому себе как к завзятому — с десятилетним стажем — завсегдатаю задней комнаты.
Пока он ждал очереди к столу, а дождавшись, просто промахивался по шару, еле касался его кием или в лучшем случае делал подставки, его пусть и посмеиваясь, но терпели.
А вот после нынешнего дуплета все как-то дружно призадумались: а что, собственно говоря, он тут делает?
Пишет о литературе?
Но можно ли писать о литературе, из раза в раз игнорируя такую основополагающую категорию, как художественность?
Можно ли путать бойню с корридой, а матадора — с забойщиком крупного рогатого скота?
Литература — это поединок человека с быком; поединок, в котором человеку нужно не просто победить, но победить красиво; победить, противопоставив мощи быка собственное мастерство и изящество, а красоте быка — красоту человека; нужно победить благородно, победить, предоставив как минимум равные шансы на победу и быку, — и как раз поэтому поединок для матадора смертельно опасный, а для публики — бесконечно волнующий.
А по Белякову, быка достаточно просто забить.
Он и пишет в основном о забойщиках. Он и хвалит забойщиков. Он и любимого своего матадора Сенчина нахваливает именно как забойщика, принимая его мизантропические фантазии про чисто приговского милицанера за суровую правду жизни.
Он и прозу уральских магических реалистов у себя в журнале печатает на голубом глазу как правдивые очерки современных нравов.
«Мама мыла раму» — это для него проза. А «Мама мыла раму. Папа бил маму» — уже высокая проза или, чем чёрт не шутит, поэзия.
Ну а какие-нибудь там плащ, мулета, бандерильи и прочая карменсюита — это, на его взгляд, кривлянье. Вот как, скажем, у Терехова. Бездарного, на беляковский взгляд, Терехова.
Или у Юзефовича. Никакого, на беляковский взгляд, Юзефовича.
В выражениях Беляков не стесняется. За словом в карман не лезет, хотя слова у него в основном корявые. Безапелляционность зашкаливает — при том что амбиции явно не соответствуют амуниции.
Ещё раз задам вопрос: а что, собственно говоря, он тут делает?
Занимается литературной критикой?
Как ни странно, да.
Правда, изо всех качеств, необходимых литературному критику (не буду их лишний раз перечислять, чтобы никого не обидеть), Сергею Белякову присуще лишь одно, зато самое главное.
Интересно, кстати, что именно это качество он и вменяет в вину обоим героям своего «критического» дуплета.
А что это за качество?
Ну-ка попробуйте догадаться!
А я пока напомню вам серию анекдотов советского времени под рубрикой «Правильно говорит наш парторг».
Парторг из этой серии регулярно изрекает какую-нибудь феноменальную глупость, воспринимаемую, однако, ещё более недалёкими членами партячейки в качестве истины в высшей инстанции.
Например, так.
Возвращается муж с партсобрания, приказывает жене раздеться догола, залезть на стол и станцевать под русскую народную песню с грампластинки.
Долго и внимательно смотрит на неё, после чего задумчиво произносит: «Правильно говорит наш парторг, стриптиз — омерзительное зрелище!»
Вот Беляков как раз такой (не)любитель домашнего стриптиза (судя по его критическим высказываниям) — но и такой парторг тоже.
Вернее, он стремится стать таким парторгом — и это и есть единственное (но главное) качество литературного критика, ему присущее.
Желание рулить литературным процессом.
Разумеется, не каждый критик рулит литературным процессом — может быть, не рулит никто.
Но стремиться должен каждый — иначе он не критик.
Всей совокупностью качеств, необходимых литературному критику, кроме этого стремления, изначально обладали, скажем, москвич Евгений Шкловский и мой земляк Самуил Лурье, но в отсутствие воли к власти один из них ушёл в прозу, а другой — в литературоведческую эссеистику.
И, напротив, ни одного необходимого качества, кроме стремления порулить, нет, допустим, у Глеба Морева, да и критики он не пишет, — но в этом (и только в этом) смысле он критик.
Лурье и Шкловский замечательные, но не критики, а Морев прескверный, но критик. И Сергей Беляков тоже критик.
Вот такая получается петрушка.
Немзера Беляков ругает, а Данилкина хвалит (но не поздоровится от этаких похвал) снизу вверх: они в высшей лиге и вряд ли когда-нибудь вылетят из неё, но если и вылетят, то всё равно в первую; а сам он играет в третьей — и если и пробьётся из неё, то максимум во вторую, — и этот перепад придаёт его безапелляционным (и сплошь и рядом неверным даже фактически) суждениям изрядную долю комизма.
А главное, ни того ни другого заслуженно знаменитого критика он просто не понимает.
С тем же Немзером мы пикируемся, иногда очень остро, без малого двадцать лет; никогда не думал, что мне придётся его защищать, но из песни слова не выкинешь.
Не исключено, впрочем, что моя защита заденет его куда сильнее, чем беляковский черный шар, в беляковский же лоб срикошетивший.
То, что Немзер устал, ясно и ежу. Ясно и то, от чего он устал. Неясно (Белякову, во всяком случае), из-за чего это произошло.
Как правило, усталость и разочарование идут рука об руку.
Андрей Семенович Немзер, несомненно, был ключевой фигурой литературного процесса 1990-х — не зря же он называет это десятилетие «славным».
Был ключевой фигурой, не занимая никаких постов (кроме как поначалу — в оргкомитете «Русского Букера»).
Литературный процесс 1990-х — это, за вычетом посмодернизма, «возвращённая литература» (и наособицу Солженицын) + «толстые» журналы либерального толка + «Русский Букер».
Немзер был повсюду — и, не возглавляя ни одной институции, опосредованно рулил фактически всем.
Он не был серым кардиналом, советы и рекомендации которого обязательны к исполнению.
Роль Немзера была сложнее и деликатней: я бы назвал его (благо на дворе стояли лихие бандитские девяностые) держателем литературного общака.
Общака, в котором хранился символический капитал, разумеется. Финансовый общак держали и пилили (и крысятничали из него) другие.
Держатель литературного общака, он председательствовал на сходках.
Держатель литературного общака, он чувствовал личную ответственность за весь зиждущийся все же на Толстожурналии проект «Литература 1990-х» — и читал десять журналов насквозь, и рецензировал (порой в жанре микрорецензии, отточенной, как эпиграмма) всё, в них напечатанное.
Отсюда и пошёл миф о том, что Немзер читает всё.
Разумеется, в своих оценках и главным образом в тональности оценок он придерживался двойных стандартов. Но придерживался их последовательно и концептуально.
Сегодня принято иронизировать над вечными немзеровскими любимчиками — Дмитриевым, Слаповским, Вишневецкой (я сам положил этому начало). В этот же список входят Леонид Зорин, Инна Лиснянская, покойные Юрий Давыдов, Семён Липкин и, разумеется, Александр Солженицын.
Но тогда это были прежде всего идеальные толстожурнальные авторы.
Не так давно Немзер выпустил книгу о «Красном Колесе» — и её в пух и прах разнёс Вячеслав Курицын.
Я в данном споре скорее на стороне Курицына, потому что Немзер пишет о Солженицыне слишком апологетично (не по-сараскински, но близко к этому), и вообще, как внезапно выяснилось, интереснее и глубже всех написал о Солженицыне всё тот же Терехов (монографическую главу в альтернативном учебнике литературы "Матрица»).
Но это, чёрт побери, спор!
Спор равных!
А что у Белякова?
«Понуждение к миру»?
Я, однако, отвлекся.
В начале «нулевых» (а к их середине — со всей определённостью) замешенный на «толстых» журналах и «Русском Букере» литературный проект 1990-х рухнул — словесность ушла в издательства, а пусть и наполовину симулируемая литературная жизнь — в суету вокруг новых премий.
Солженицын всем надоел, потом умер, а потом надоел ещё сильнее.
Вчерашние немзеровские фавориты так никуда и не выбились; напротив, их потеснили и уже считай что вытеснили невесть откуда взявшиеся новые люди (но всё же не «новые реалисты»).
А главное, рухнул весь проект!
Символический капитал, держателем — нет, бери выше, хранителем! — которого считал себя, да и был Немзер, внезапно обнулился. Символический общак опустел.
Ну и как тут было не разочароваться?
А разочаровавшись, не устать?
А устав, перестать наконец скрывать за фасадом всегдашней респектабельности скуку и раздражение?
Скуку и раздражение, может быть, и чрезмерные — кто знает?
Литературоведение (окончательно уйти в которое бесцеремонно советует Немзеру Беляков — отдай жену дяде, а сам иди к бляди) для настоящего критика всегда резиньяция, чтобы не сказать полная и безоговорочная капитуляция.
Потому что — ещё раз — критик стремится рулить процессом, а не перебирать бумажки.
Перебирать бумажки тоже интересно, но только не критику. А если и критику, то исключительно для разнообразия, оно же отдохновение; не зря же считается, что отдых по-русски — это перемена занятия.
Немзер, конечно, устал, но он отдохнёт, а потом еще порулит.
Ну или попробует порулить; может ведь и не получиться: литература — штука жестокая, а литературная критика, да и литературная жизнь, тем более.
А пока суд да дело, рулить процессом начал в нулевые Лев Данилкин. И дорулил чуть ли не до самого конца.
И, похоже, заподозрил, что несколько зарулился...
О Данилкине Беляков пишет в меру собственного (не)понимания несколько разумнее.
Разве что напрасно обвиняет обозревателя «Афиши» в латентном гомосексуализме, конформизме и фашизме, о триединстве которых снял своего «Конформиста» Бертолуччи.
Обвиняет, разумеется, не нарочно: Данилкин, пишет он, преклоняется перед грубой силой.
Но как раз преклонение перед грубой силой и манифестирует вышеупомянутую триаду.
Тогда как Данилкин преклоняется не перед грубой силой, а перед силой художественно организованного слова — почувствуйте разницу!
Преклоняется не только перед Прохановым (который и сам-то, разумеется, никакой не силач, никакой не пассионарий, а всего лишь талантливо кликушествующий, прекрасный, хотя местами и пародийный писатель), но и перед Личутиным. Но и перед Шаровым. Но и перед Гиголашвили. Но и перед Максимом Кантором.
Данилкин преклоняется перед силой таланта, преклоняется перед словесным искусством литературных матадоров, — а Беляков, утверждая, будто тот робеет перед заматеревшими забойщиками скота, обвиняет его тем самым в латентной педерастии...
Та же недооценка силы слова сквозит и в, не исключено, завистливом рассуждении Белякова о том, что Данилкин не литературный критик, а PR-агент, потому что из статей его легко изымаются (для использования на «спинке» переизданий) рекламные слоганы.
Данилкин, прежде всего, блестяще пишет. И когда рецензируемое произведение ему нравится, пишет не просто увлекательно, но и завлекательно. Есть у человека такой талант (наряду с многими прочими) — завлекательно писать о том, что ему нравится. И PR-технологии тут ни при чём.
Другое дело, что, сочиняя и публикуя сопоставительный портрет двух знаменитых критиков и упрекая одного из них в усталости (и с крокодильими слезами на глазах умоляя его отдать жену дяде), следовало бы указать и на то, что в последние год-два, похоже, устал и заскучал и второй объект твоего исследования.
Нет, Данилкин не снизил еженедельную норму выработки, но писать стал, увы, заметно хуже и не в последнюю очередь равнодушнее.
Былой блеск несколько потускнел, от недавнего куража не осталось и следа; очевидны — и симптоматичны — попытки критика выйти за пределы сугубо профессионального поля в сторону этакой организационной — как нам обустроить литературную Россию? — маниловщины, не говоря уж о чрезмерном увлечении новомодными гаджетами.
Однако Беляков то ли принципиально, то ли непредумышленно не замечает этого: ни блеска письма, ни того, что (и как) этот блеск почему-то начинает ослабевать. Норма выработки не снизилась — значит, у Данилкина всё в порядке.
Ой не всё...
То есть Немзер устал из-за того, что рухнул чуть ли не его личный литературный проект «Девяностые годы», а Данилкин — из-за того, что рухнул (черту подвёл кризис) чуть ли не его личный проект «Нулевые годы».
Печально, но факт.
Но им обоим нужно ещё долго — целыми десятилетиями — деградировать, чтобы окончательно повесить бутсы на гвоздик или от отчаяния перейти из высшей лиги в первую.
Тогда как Сергею Белякову придется ещё долго — целыми десятилетиями — расти, и главным образом — расти над собой, чтобы начать морально обоснованно претендовать на выход из третьей лиги во вторую.
И далеко не факт, что у него это получится.
Хотя само по себе стремление порулить литературным процессом и его главными рулевыми мне в Белякове как раз нравится.
Вот всё остальное — как-то не очень.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- В конце концептуализма.
Антиномии-8. Не дожидаясь пинка, или Нужен ли нам второй Сорокин? - Прирастать бывшим CCCР.
Горе-государство Владимира Лорченкова. - С этим делом как с сексом.
Прозаики Владимир Лорченков и Александр Силаев о «молодой» литературе и писательском призвании в современных условиях. - Бугага за Говняным лугом.
Над кем смеётесь, над Колядиной или над собой? - Цеховики, наденьте ордена.
Как быть с глаголом «вставлять»? - Но здесь забавно. Здесь так забавно (4).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - А мы в чулане, с дырой в кармане (3).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - У вас есть гиппопотам? (2).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Эй, вы, как живётся там? (1).
Писатели русского зарубежья отвечают на вопросы заочного круглого стола. - Выйти из гетто.
Мы наблюдаем сегодня крах кураторского проекта русской поэзии. Того самого, что превратил её в гетто.
