У верующего человека есть высший авторитет, освящающий, обосновывающий его нравственные принципы. Но к чему может апеллировать атеист? К благу некоторого сообщества, учреждения, института? Порой можно услышать: вся жизнь этого человека была посвящена развитию и процветанию некоего учреждения, фирмы, банка. Но если фирма производила табачные изделия, алкоголь или даже оружие, то может ли её процветание оправдать какие-то нормы нравственности?
С интересом прочитал дискуссию между Денисом Драгунским с одной стороны и Виталием Куренным и Петром Куслием — с другой. Драгунский выдвинул и пытался защищать тот тезис, что «мораль невозможна без веры, а вера, в свою очередь, без церкви». Куренной и Куслий оспаривали этот тезис и способы его обоснования Драгунским. Тема чрезвычайно интересная и, пожалуй, весьма актуальная в наше время. Однако дискуссии, на мой взгляд, не получилось. А не получилось по той простой причине, что у Драгунского нет никакой ясной позиции и нет, кажется, ни одного внятного утверждения, которое он был бы готов защищать.
Ну в самом деле, он начинает с описания ужасов коррупции в нашей стране и высказывает мысль о том, что распространение религии и религиозной морали могло бы устранить или уменьшить эту коррупцию. Когда Куренной указал на то, что коррупция имеет не моральные, а социальные корни, Драгунский набрасывается на аристотелевскую логику, то есть уводит разговор в сторону. Куслий вполне наглядно продемонстрировал, что выводы и обоснования Драгунского весьма сомнительны и кишат элементарными логическими ошибками. Драгунский оставляет эту проблему и начинает говорить о другом. Нельзя полемизировать с оппонентом, который постоянно совершает подмену тезиса, играет двусмысленностями, уходит от ответов на возражения и просто провозглашает какие-то тезисы без попытки их обоснования.
В частности, он утверждает, что «зло надо называть злом». Я с этим вполне мог бы согласиться, но ведь возникает вопрос: что такое зло? что есть добро? могу ли я провести между ними чёткую границу? Кажется, все осознают, что это чрезвычайно сложный вопрос. Но Драгунскому ответ известен. В 1983 году, говорит он, президент США Рональд Рейган назвал СССР «империей зла». Драгунский нашёл некоторое сходство с этой квалификацией в словах патриарха Кирилла. Итак, заключает наш автор, «два искренне верующих человека» указали нам, где находится зло — в СССР! И дальше он уже трубит в охотничий рог: «В нашей стране в 1920—1950-е годы творилось величайшее зло. Безусловное и непростительное. И те, кто его творил, суть злодеи, преступники, изверги. И точка, и никаких но, никаких скидок и объяснений». Короче, приговор вынесен и обжалованию не подлежит.
Да, но в чём конкретно выражалось это «зло»? В разгроме церкви и в преследовании священников? В коллективизации? В ликвидации безграмотности? В создании промышленности? В Великой Отечественной войне? Стоит ли замазывать сплошной чёрной краской более чем полувековой период жизни своего народа и своей страны? Такая позиция может быть характерна для ревнителей религии. В истории СССР они видят лишь одно — гонения на церковь и создание атеистического общества. Для них это величайшее, ничем не искупаемое зло, следовательно, в истории СССР не было ничего доброго, светлого, прекрасного — только одно сплошное зло. А вот в Западной Европе и США не было гонений на церковь, и Драгунский с умилением рассказывает о том, как молодая, хорошо одетая итальянка на его глазах вбежала в церковь и преклонила колени перед ракой с мощами святой. Она горячо помолилась и отправилась по своим делам. Какой пример для наших соотечественников! Правда, нашему восхищению несколько мешает воспоминание о том, что фашизм зародился и пришёл к власти именно в набожной Италии, а некоторые местные власти США до середины XIX века выплачивали вознаграждение за скальпы индейцев — не только мужчин, но женщин и детей, за скальпы детей, правда, поменьше.
У этой критики есть и обратная сторона. Когда нынешние защитники и проповедники религии и религиозной морали осуждают СССР, они включаются в общий хор апологетов нынешнего режима. Чем чернее мы представим советский период нашей жизни, тем светлее будет казаться сегодняшняя действительность. Несмотря на коррупцию и проч. и проч.
По существу Драгунскому ответили Куренной и Куслий. Тем не менее в дискуссии были затронуты вопросы, над которыми стоило бы подумать всерьёз. Во-первых, вопрос о происхождении морали, о связи морали с религиозными представлениями. Серьёзное обсуждение этого вопроса требует привлечения данных археологии, антропологии, этнографии, генетики и других конкретных наук. Это одна из проблем антропогенеза, общепринятой теории которого нет до сих пор. Как сказал однажды один мой коллега-философ, «человек стал человеком тогда, когда понял, что нельзя насиловать свою мать и убивать своего отца», то есть когда биологические инстинкты стали ограничиваться моральными запретами. Но было ли это связано с возникновением религиозных представлений?
Во-вторых, это вопрос социокультурной обусловленности моральных норм. Известно, что в каждом сообществе существуют какие-то моральные нормы — даже в воровской шайке. Для чего нужна мораль? Как, с какой точки зрения оценивать те или иные моральные нормы? Драгунский считает, кажется, высшими моральными нормами принципы христианской религиозной морали. Но это по меньшей мере наивно.
Наконец, и мимоходом об этом упоминается в дискуссии, чрезвычайно интересным является вопрос обоснования моральных норм. Да, многие из нас — верующие и атеисты — считают, что воровать нехорошо, убивать нельзя, что нужно быть честным, относиться к окружающим доброжелательно и т.д. Но почему мы считаем эти моральные нормы обязательными? Почему мы испытываем угрызения совести, когда отступаем от них? Здесь у сторонников религиозной морали сильная позиция и ясный ответ: потому что так заповедал Бог, нарушая Его заповеди, мы совершаем грех. У верующего человека есть высший авторитет, освящающий, обосновывающий его нравственные принципы. Но к чему может апеллировать атеист? К благу некоторого сообщества, учреждения, института? Порой можно услышать: вся жизнь этого человека была посвящена развитию и процветанию некоего учреждения, фирмы, банка. Но если фирма производила табачные изделия, алкоголь или даже оружие, то может ли её процветание оправдать какие-то нормы нравственности? Более основательной кажется ссылка на благо страны, народа. «Всю свою жизнь я посвятил сохранению Британской империи», — мог бы сказать Уинстон Черчилль. И он был бы совершенно прав. Но является ли сохранение Британской империи той высшей ценностью, которая способна оправдать принципы нравственности? Наконец, как к самой высшей ценности можно обратиться к благу всего человечества. Всё, что содействует процветанию человечества, то и нравственно; что вредит ему — то безнравственно.
Однако является ли процветание человечества достаточной основой нравственных норм?.. Вот проблема, стоящая перед атеистом.
