Феноменология снабдила нас основополагающими инструментами анализа смысловой сферы человеческого существования.
В 2009 году философская общественность отмечает 150-летие Эдмунда Гуссерля (8.04.1859 — 26.04.1938). Одна юбилейная конференция, организованная Виктором Игоревичем Молчановым в Российском государственном гуманитарном университете, прошла в мае. Другая — под патронажем Нелли Васильевны Мотрошиловой — планируется на осень в Институте философии РАН. Иными словами, философы отмечают дату широко. Ещё бы. Если говорить о доминирующих философских течениях прошедшего столетия, то феноменология, отцом-основателем которой считается Эдмунд Гуссерль, входит в двойку лидеров. Конкурировать по степени влиятельности с феноменологией может разве что аналитическая философия. Напомню также, что именно в России феноменология была воспринята очень быстро и нашла здесь выдающихся последователей. Первые переводы работ Гуссерля были осуществлены именно на русский язык, а значительнейший русский философ Густав Шпет глубоко и вполне самостоятельно воспринял феноменологические идеи Гуссерля. Поэтому в русской культуре есть своё особое отношение к феноменологии.
Феноменологией я как историк занимался многие годы, и мне прекрасно известна специфическая трудность, связанная с попыткой объяснить человеку, далёкому от современной философии, в чём состоит уникальность вклада в философию феноменологии вообще и Эдмунда Гуссерля в частности.
Гуссерль, например, использовал в своих философских построениях довольно трудный терминологический аппарат — интенциональность, трансцендентальное эго, эпохэ, ноэзис и ноэма, редукция и проч. и проч. Уже вводное растолкование даже нескольких основных терминов потребует немало усилий и времени. Что поделать — философия представляет собой строгое понятийное мышление, которое требует высочайшей языковой дисциплины.
Гуссерль, кроме того, был необычайно плодовит — его рукописное наследие насчитывает более 30 тыс. страниц скорописи, а академическое издание собрания сочинений Гуссерля — Husserliana — насчитывает на 2009 год уже 40 томов (плюс десятитомное издание переписки), и это ещё далеко не всё. Осветить вкратце даже малую часть содержания этого огромного наследия просто не представляется возможным. Кроме того, взгляды Гуссерля несколько раз серьёзно менялись. Таким образом, только периодизация его творчества уже является нетривиальной проблемой. Но всё же я попробую сформулировать некоторые достижения Гуссерля таким образом, чтобы можно было составить представление хотя бы о некоторых аспектах его философских инноваций, рискуя, возможно, вызвать недовольство педантичных коллег своей поверхностью.
Памятник рефлексии
Гуссерль, как уже было сказано, оставил после себя огромное рукописное наследие. Для историков философии это просто клад — мы имеем дело с беспрецедентным документом, в котором запротоколирован гигантский систематический опыт рефлексии философа, стремившегося раскрыть загадку человеческого сознания.
Замечу, что далеко не в каждой культуре такого рода запротоколированный опыт возможен. Например, он совершенно невозможен, если вам на работу ехать два часа на общественном транспорте. В общем, это уникальный по своей насыщенности и плотности документ работы человеческого ума, оставленный евреем австрийского происхождения, добившимся признания в немецкой университетской среде. А это, поверьте, было далеко не просто.
Ну и конечно, такое наследие — находка для издателей (каждый том «Гуссерлианы» далеко не дешёвое приобретение — цена доходит до 400 евро). Архив Гуссерля прямо перед началом Второй мировой войны тайно вывезли из Германии (в Лувен), а после войны с этим архивом работало множество самых впоследствии именитых, а тогда ещё начинающих философов (например, Жак Деррида). Иными словами, сочинения Гуссерля — сложнейший и изощрённейший философский текст, на котором учатся мыслить уже несколько поколений философов.
Смысл
Если попытаться содержательно определить основную заслугу Гуссерля, то я бы сказал так: Гуссерлю удалось описать ту сферу человеческого существования, которая до него ускользала от философской категоризации. Это сфера смысла.
К сожалению, с этим понятием связано столько недоразумений, что я в двух словах всё же остановлюсь на его разъяснении. Смысл — это не часть окружающего нас мира. Возьмём, например, любое художественное полотно. Как предмет мира оно представляет собой холст с нанесённым на него веществом, которое способно неравномерным образом отражать световые волны. Вот что такое картина как предмет окружающего нас мира.
Но смысл — это и не нечто такое, что присуще человеку как психологическому индивиду.
Многие думают, что картина, поскольку мы понимаем её смысл, оживает благодаря нашим психологическим переживаниям. Но это не так (или, точнее, не вполне так). Потому что природа смысла такова, что он может быть в точности донесён до другого человека и понят им. А вот наши психологические переживания не обладают такого рода интерсубъективным характером. Психика — это строго индивидуальная сфера, подчинённая психологическим закономерностям. Сфера же смысла функционируют совсем иначе, она не подчиняется психологическим закономерностям.
Что дало философии и науке феноменологическое открытие сферы смысла (вернее, нахождение релевантных феноменологических средств описания и анализа этой сферы)? Дело в том, что именно с областью смыслов работает основная часть гуманитарных наук. Такова, например, вся сфера культуры. Это смысловые скрепы социального мира, тот горизонт, в котором осмысленно живёт и действует человек.
Именно поэтому феноменология оказалась столь востребована всеми гуманитарными науками. Иначе бы пришлось совсем тяжело в дискуссиях с позитивистами, натуралистами всех мастей. У них оставалось бы совсем мало аргументов в пользу того, что сфера гуманитарного знания — это особая предметная область, которая требует своих собственным методов исследования. А не просто часть природы, которую следует исследовать такими же методами, как исследует свои объекты естествознание. Попросту говоря, понимающая социология, например, была бы сильно потеснена количественными, статистическими и сугубо бихевиористскими методами исследования.
Иными словами, что такое феноменология? Это философское направление, которое снабдило нас основополагающими инструментами анализа смысловой сферы человеческого существования. При этом Гуссерль ориентировался на образец «философии как строгой науки» — он настойчиво придерживался образца рационального философского мышления. Одним из самых уничижительных выражений в его лексиконе было слово Tiefsinnigkeit — «глубокомысленность». Именно это слово встречается в его маргиналиях к книге молодого философа, которому Гуссерль оказывал всяческое покровительство, — «Бытию и времени» Мартина Хайдеггера.
Забвение жизненного мира
Перечислять различные сюжеты философии Гуссерля можно очень долго. Задержусь на одном, который, мне кажется, должен быть понятен человеку, даже не особо интересующемуся философскими тонкостями. Этот аспект, на мой взгляд, ведёт нас к глубинным истокам страшных и трагических событий новейшей истории западной цивилизации. Гуссерль обратился к этой проблеме, будучи совсем пожилым человеком, когда Германия, да и Европа в целом, уже вступила в катастрофический период своей истории. Речь идёт о тематике его поздних размышлений, которые, в частности, фиксирует работа «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология».
Я поясню эту проблему не с использованием примеров Гуссерля, а иначе, на нашем современном материале. Читатель, который следит за общественно-политическими дискуссиями, знает, что среди некоторых авторов у нас крайне популярна тема «мобилизационного» развития. Есть, де, модернизационный путь развития Россия, а есть ему альтернатива — мобилизационный вариант. И очень часто с большим удовольствием и смаком про этот самый мобилизационный вариант любят авторы порассуждать, приводя, в меру своей образованности, различные исторические примеры про героические и успешные мобилизационные рывки.
Так вот что я по этому поводу могу сказать как феноменолог. Человека, который любит жонглировать смыслами на тему мобилизационного пути развития, совершает ошибку, которую Гуссерль называл забвением наглядного опыта, или забвением жизненного мира, где весь этот живой опыт как раз и обретается. Он подменяет этот наглядный опыт знаками с пустыми, не наполненными живой наглядностью смыслами (технически это называется так: «leere Bedeutungsintention» — «пустая интенция значения», или «пустая смысловая интенция»).
Мы живём в мире знаков, которые по большей части осмыслены, но пусты, не связаны с опытом. Тем самым мы достигаем, в частности, увеличения эффективности нашего мышления. Но это может быть и крайне опасно. Ибо мы используем смыслы, не постигая их во всей полноте. Пустота и схематичность пустых смыслов опасна. Игра с пустыми смыслами, утратившими связь с живым опытом и жизненным миром, ведёт к тому, что милые люди, которые любят своих домашних кошек, сначала проектируют газовые камеры, а потом отправляют туда людей. Ради решения задачи «индустриализации» отправляют сотни тысяч на невольничьи стройки. Ну и так далее.
А какое отношение к этому имеют статейки про мобилизацию? А вот какое: чтобы не допускать чрезмерного очарования пустыми смыслами, с каждым автором, который всерьёз рассуждает про мобилизационный путь развития России, следовало бы, на мой феноменологический взгляд, проделать процедуру пусть недолговременного, но исполненного живости наполнения его пустых смысловых интенций актуальным жизненным опытом. А именно: взять ночью на квартире и разлучить с семьёй. Потом в подвале повыбивать зубы и поломать рёбра. Потом швырнуть в товарняк к уголовникам и отправить хотя бы до Читы.
Конечно, это неосуществимый полёт моего воображения. Но вот что вполне осуществимо (в феноменологии этот метод называется «варьирование в фантазии»). Всякому читателю статьи о мобилизационном пути развития я предлагаю проделать описанную процедуру с автором такого сочинения в своей живой фантазии. И задаться вопросом: в районе Омска он всё ещё будет излагать своим попутчикам прелести мобилизационного пути развития или уже нет? Ну и вынести отсюда соответствующее сущностное суждение, как принято выражаться в феноменологии.
Конечно, не хотелось бы заканчивать юбилейную колонку на такой ноте. Но что поделаешь, феноменология — это часть истории жестокого XX века. Гуссерль сформировался в культуре конца XIX — начала XX века, его фундаментальные работы («Логические исследования», программная статья «Философия как строгая наука», первая книга работы «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии») вышли до Первой мировой войны. Начавшаяся именно в годы Первой мировой войны европейская трагедия обратила его внимание совсем к другим вопросам. Поэтому Гуссерлю и феноменологии мы обязаны не только разработкой фундаментальных вопросов методологии гуманитарного познания. Но и пониманием того, какими опасностями чревато слепое следование некоторым убедительным на первый взгляд смысловым конструкциям, утратившим связь со сферой жизненного мира и наглядного опыта.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
