Интервью. Режиссер Йохан Симонс, главный герой нынешнего авиньонского фестиваля, рассказывает о том, как надо ставить новую классику. Ведь классика - всегда проверка режиссёрского мышления на качество.
Йохан Симонс последние пару лет появляется на европейских театральных форумах и фестивалях исключительно в амплуа мэтра.
Резкого карьерного взлёта у него не было: просто как-то вдруг он стал одним из самых интересных представителей современного европейского театра, вышел, как говорят, «в тираж».
Работа с «главным» авангардным театром, мюнхенским «Каммершпиле», участие в венском Фествохене, а теперь — Авиньон.
Так случилось, что в этом году авиньонский фестиваль представляет собой своего рода выставку-смотр достижений театрального авангарда последних десяти лет, и Симонс мало того что весьма достойно смотрится в компании Кристофа Марталера и Кшиштофа Варликовского, но вполне готов стать иконой этого стиля, тонкой, неуловимой материи — европейского театра начала ХХI века.
Есть ли она на самом деле, и каковы её силы перед лицом всеобщих социальных потрясений Йохан Симонс рассказал в интервью Ксении Щербино.
— Прошлым летом в Вене вы представляли «Иов» по Йозефу Роту, и в прессе судачили, что внимания на вашу долю выпало больше, чем Люку Бонди. Расскажите, как изначально вам пришла в голову идея поставить именно эту пьесу, «Казимир и Каролина»? На первый взгляд, она сейчас она не выглядит столь выигрышной…
— Ну нет, не согласен. Мне нравится Эден фон Хорват с его трагической судьбой, его виртуозным владением языком. Мне нравится и сама пьеса, она не совсем уж тривиально говорит о вечных ценностях, об утерянном понимании вечной любви, хотя и заканчивается на меланхоличной ноте.
«Казимир и Каролина» — пьеса уже классическая, а ставить классическую пьесу всегда интересно. С одной стороны, это всегда проверка на качество, ведь нужно оказаться на высоте автора, уже прошедшего испытание временем, нужно оказаться его достойным.
С другой стороны, текст априори всем известен, ну или, по крайней мере, большей части твоей публики, так что ты вправе вкладывать туда свои собственные смыслы, наполнять текст новыми значениями: вот почему постановки по классической литературе так отличаются у разных режиссёров.
— Пытались ли вы привязать её к социальным реалиям?
— Да, ведь за любовными перипетиями встают социальные и политические реалии, борьба классов.
Мне показалось занятно поставить её сейчас, когда мы переживаем тяжёлый финансовый кризис, когда всё больше и больше людей теряют работу, правые правительства не заботятся о них, и сама эта ситуация в какой-то степени проверяет нас, заставляет определиться, способны ли мы сохранять общечеловеческие ценности в такой момент или готовы ими пожертвовать; так и у героев пьесы стоит выбор, способны ли они любить, — мне кажется, что все мы сейчас этот выбор совершаем.
Это интереснее, чем бесконечные «проблемные» спектакли, которые режиссёры выдают «на злобу дня». К тому же, нужен был тонкий подход, чтобы не получилось совсем марионеточного разделения на бедных и богатых с оглядкой на современность.
Конечно, я хотел показать глубину сегодняшнего кризиса, ведь все персонажи пьесы находят своих двойников в современной жизни без всякой натяжки, что важно при интерпретации классических пьес.
— Раз вы заговорили о сложной социальной ситуации, трудно удержаться и не спросить: верите ли вы, что театр способен оказать какое-то реальное влияние на ситуацию? В прошлом театр неоднократно становился инструментом социальных изменений, но сохранилась ли за ним эта сила сейчас?
— Трудно сказать. Понимаете, я не политик, я режиссёр, человек, который ставит спектакли, но меня волнует окружающая действительность, меня интересует, что происходит, для этого не обязательно быть политиком.
Вот в Европе сейчас засилье «правых» политиков — Саркози, Берлускони. Это волнует меня. Но раз уж я сам не политик, и даже не бизнесмен, я не могу влиять на ситуацию напрямую.
Но я могу ставить спектакли, — я крайне ангажированный режиссёр и не стесняюсь этого — и в них я могу рассказать о том, что меня волнует, могу передать людям своё эмоциональное состояние, могу заставить их задуматься о чём-то, — то есть, определённым образом повлиять через них и на саму ситуацию.
— То есть, назвать современный театр политическим инструментом всё же было бы преувеличением?
— Да, мне кажется, да. По крайней мере, было бы весьма смело утверждать, что с помощью своих постановок ты можешь как-то влиять на социальные реалии, — но ты можешь передавать свои мысли и производить на людей впечатление, а это ничуть не хуже. Однако при этом важно не забывать о том, что ты художник, а не политик.
— Этот авиньонский фестиваль критики уже назвали выставкой-смотром достижений европейского театрального авангарда последних лет. Если раньше задачей было представить весь спектр, то Важди Муавад решил своего рода увековечить тот театр, которым он занимается и театральный генезис, который за ним стоит. Вы — один из самых ярких представителей этого театра, видите ли вы эту общность, то, что объединяет участников? Что лично вам важно и интересно в современном европейском театре?
- Для меня театр, — и, прежде всего, европейский театр, — всегда был шансом, возможностью увидеть обратную сторону жизни.
Даже не совсем так; не обратную сторону, а проникнуть за кулисы жизни, подсмотреть, какие идеи, образы и концепции движут тем, что ты видишь каждый день, как это всё — то, что мы называем современностью, — влияет на твою жизнь. Мне интересен театр, который говорит об этом.
Мне нравится современный театр, потому что у меня как режиссёра больше прав и возможностей. В рамках спектакля я могу демонстрировать кино, показывать видео, устраивать из мизансцены перформанс, и всё это будет частью моего театра.
У нас появилось больше средств, больше инструментов, а значит и больше сил, в конце концов.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
