Мы переходили из квартала в квартал — из арабского в еврейский, из греческого в новоеврейский, — словно по павильонам киностудии. Я ждала, что сейчас одни прохожие снимут свои высокие шляпы, отороченные мехом, отклеят пейсы, а другие сбросят белые балахоны и пойдут, уставшие, все вместе пить пиво.
— Брат, пойми, она беременна! Брат, умоляю тебя! Мама у тебя есть?
Я уже несколько минут не могла всунуть в автомат мятую купюру, чтобы заплатить за парковку. Всё это время мимо меня бегал высокий парень и, сбиваясь на фальцет, просил отпустить его беременную сестру.
Автомат упрямо выплёвывал деньги, а других у меня не было. Только тысяча. В аэропорту я просидела целый час — ждала родного брата, которому долго не выдавали багаж. Наконец он появился, волоча чемодан на колёсиках. И вот опять заминка.
— Брат, отпусти, я за-а-плачу, Богом клянусь, за-а-аплачу!
Его грузинский акцент был слишком явным, чтобы извинить нарочитую экспрессию. Я почувствовала, что мы с моим братом — единственные зрители спектакля.
— Прошу прощения, среди вас случайно нет лиц кавказской национальности?— обратился наконец к нам парень.
— Нет, а что?
— Да тут такое дело, сестру мою, грузинку, менты забрали. Я прошу их отпустить, а они…
Мне всегда бывает неловко, когда вижу, как люди врут.
— Начните с конца. Сколько вы хотите?
— Тысячу рублей.
— Нет, — качаю я головой, — так не годится. Вашу кожаную куртку я оцениваю тысяч в семь, с учётом износа.
— У вас в Москве холодно, зима, — возразил любящий сестру брат.
— Верно. Тогда вон стоит тележка. Помогите довести багаж приезжим. И заработаете нужную сумму. Не правда ли?
Автомат уже сглотнул купюру, и я ждала, пока он теперь выплюнет чек.
Я обернулась, чтобы посмотреть парню в глаза. Но незнакомец был уже далеко.
Через пару дней мы вновь припарковались в аэропорту почти на том же самом месте — улетали в отпуск. Неподалёку брат истеричным голосом продолжал спасать сестру.
Ещё через несколько дней мы бродили по рынку Восточного Иерусалима. Уже отшумел карнавальный праздник Пурим с проливными дождями. С веток, торчавших из арабских дворов, свисали лимоны. На них играло солнце. По-русски здесь говорит половина толпы, а понимает, кажется, вся.
Поэтому я даже не дёрнулась, когда услышала резкое: — Аня, нет-нет! Служба в Марии Магдалине начинается в полшестого!
Этого мужчину я заметила ещё несколько кварталов назад. Аккуратная бородка, скромная ветровка. Он был похож на сотрудника филиала исторического музея, который лет десять пишет диссер, предпочитая основательность скорому аспирантскому недоделу. Вместе с нами он переходил из одной лавки в другую, приглядываясь к сувенирам.
— Ну что ты, А-а-аня! — продолжал орать в телефон мужчина. — Разве можно туда вести группу?! Это же мои соотечественники с Украины. Считай, братья. Их там обдерут как липку. Давай их лучше отведём в наше место. Там же иконы в три раза дешевле!
Мужчина давил на гласные так, как делают люди, желающие казаться убедительными. Аня, правда, ему попалась не только глуховатая — её собеседнику приходилось перекрикивать рыночных зазывал, — но и туповатая. Он ей уже в третий раз повторял, когда начнётся служба в Марии Магдалине.
Я опять не дёрнулась. Хотя он произнёс все ключевые слова: «монастырь Марии Магдалины», «соотечественники с Украины» и «иконы дешевле» — набор, который, по его мнению, должен был нас заинтересовать на Святой земле. То, что «сами мы неместные», видно было сразу. К тому же муж мой, несмотря на добрую половину еврейской по отцу крови, внешне больше смахивает на украинского хлопца. А опытный слух без труда уловит в его интонациях влияние украинской мовы — след двадцати пяти лет жизни в Донбассе. Так что всё правильно. Только в Марии Магдалине мы уже были.
И иконы купили. Их помогла нам выбрать сестра Татьяна, заведовавшая монастырской лавкой.
Мы попали туда в страшный ливень. Пошли смотреть Гефсиманский сад и вымокли до нитки. Спасибо нашей спутнице Ирине, которая оказалась прихожанкой церкви этого женского православного монастыря. Нас пустили на территорию, закрытую в это время для туристов. В комнате для паломников дали напиться чаю с лимоном. А потом сестра Татьяна закончила учёт освящённого товара и, сверкнув из-под очков ироничным взглядом («видите, как я тут над златом чахну?!»), внимательно расспросила меня, кому и зачем я хочу привезти памятные подарки, каков возраст и состояние души этих людей. Она оказалась явно лучшим сейлером, чем бывший «научный сотрудник». Хотя то, что приезжие из России хотят попасть в гости к русской зарубежной церкви, он рассчитал верно. Хотя бы, чтобы передохнуть. Как иначе вынести безумие старого Иерусалима? Ни в Пекине, ни в Лондоне, ни в Нью-Йорке мне не хотелось упасть на колени и заорать: «Когда всё это кончится?!»
Первые дни мы переходили из квартала в квартал — из арабского в еврейский, из греческого в новоеврейский, — словно по павильонам киностудии. Я ждала, что сейчас одни прохожие снимут свои высокие шляпы, отороченные мехом, отклеят пейсы, а другие сбросят белые балахоны и пойдут, уставшие, все вместе пить пиво. А в это время рабочие сдвинут Стену Плача, отволокут в сторону Купол Скалы, и на их место водрузят новенький, только что склеенный средневековый рыцарский замок для завтрашних съёмок.
Но пива никто не пил. «Павильоны» были на месте, а вместо рабочих в спецовках солдаты израильской армии проверяли сумки прохожих на наличие оружия и взрывоопасных предметов. И не напрасно. В тот день, когда мы приехали в Иерусалим, бравые арабские юноши устроили беспорядки на Храмовой горе возле мечетей, швыряя камни в туристов. А в день, когда мы покинули Иерусалим, другие (а может, те же?) юноши ранили камнями двадцать полицейских и ещё несколько десятков молящихся возле Стены Плача. Так вот и я говорю: хорошо, что камнями. Впрочем, местные жители уверяют, что такое случается нечасто. И я им верю. И я сама приехала из мест, где такое случается. Мне давно уже казалось, что Россия — это страна, где возможно всё. Да не всё, как выяснилось. Во всяком случае видеть, как дерутся монахи за место в храме, мне не приходилось.
Травмирует. Правда, местные жители уверяют, что и это случается нечасто. И я снова им верю.
Храм Гроба Господня, главная святыня христианского мира, давно поделённая между представителями шести церквей (католической, греческой, коптской, армянской, сирийской и эфиопской), оказался без присмотра, словно дитя без глазу у шести нянек.
Забытые стремянки, иконы, изрезанные ножом, стены, исписанные на всех языках «здесь был Бедрос», там «был Вартан», торчащие из щелей провода, перегоревшие лампочки в подсвечниках, пустые банки из-под кока-колы возле алтаря… Словом всё, что бывает, когда люди, одержимые братской любовью, не могут между собой договориться. В результате вы чувствуете себя как минимум пассажиром, который всю жизнь курсировал между «Арбатской» и «Смоленской» и в первый раз попал в нью-йоркскую подземку: «Где я? Скажите, девушка, где я?»
Некоторые части храма давно находятся в аварийном состоянии, но ремонт им не светит, потому что для этого требуется согласие всех субъектов владения. Скажем, на крыше придела, принадлежащего армянской церкви, в старых кельях обитают эфиопские монахи, которые однажды во время землетрясения совершили самозахват этого жилья у коптских братьев. Пока копты спасались от стихии, эфиопы заняли их убежище и молились, чтобы Бог уберёг их от гибели. Уберёг. А что делать? Других братьев, видно, у Бога для коптов нет. Так с тех пор эфиопы на этой крыше армянского придела и живут. Вот только крыша ветшает. Но согласия на ремонт всё равно нет. И я не уверена, что будет. Даже когда крыша рухнет на туристов. История Храма Гроба Господня — это история братской любви. Каждый может стать её жертвой.
И ты уговариваешь себя принять всё вокруг как совмещение несовместимого. Здесь, когда хотят что-то похвалить или одобрить, произносят «Хаваль аль а-зман!», что в переводе с иврита означает «жаль времени». Почему? На этот вопрос, как уверяют местные жители, лингвисты так и не дали ответ.
В Израиле мы наблюдали, как старый мир осваивает новые технологии: солнечные батареи работают на бедуинских лачугах посреди пустыни Негев, на придорожных столбцах вдоль трасс по всей стране, на крыше монастыря, который по легенде с V века стоял целёхонький, не зная разрушений, и куда приезжала к Шота Руставели и царица Тамара.
В Тель-Авиве в туалете центрального автовокзала я видела, как девушка с роскошными чёрными локонами до талии подводила глаза ланкомовским карандашом. У неё был отличный французский маникюр и чистая военная форма. Возле зеркала стояла её винтовка.
На том же вокзале можно встретить такие лица и такие народы, про которые даже никогда не подумаешь, что они вообще есть. И куда там Нью-Йорку с его «каждой твари по паре». Там ведь все немного гости. А здесь все почти хозяева.
Да и много чего удивительного мы видели к тому моменту, когда «научный сотрудник» старательно зазывал нас туда, где иконы в три раза дешевле. Он шёл за нами до самого отеля у Яффских ворот. Вошёл вместе с нами в Cristian Cherch Gest House (гостиницу при церкви, куда приезжают протестанты обращать в христианство израильских евреев) и остановился на ресепшене. «Twenty seven, please»,— сказал мой муж консьержке. Она протянула ключ. Мы встретились взглядом с крикливым доброхотом, и только я раскрыла рот, чтобы спросить, «а у вас случайно брата в Москве нет», как он пулей выбежал на улицу.
Следующим утром мы покидали Израиль, этот всемирный оксюморон, чтобы вновь очутиться среди снега. На углу у Яффских ворот нас ожидало такси. И соотечественник, объяснявший Ане, когда начнётся служба в монастыре Марии Магдалины.
А ещё через несколько часов мой брат встречал нас в московском аэропорту.
— Ну как? Как это было? — спросил он меня, засовывая купюру в парковочный автомат. Я пожала плечами и возвела глаза к небу: «Ну что тебе сказать? Одно слово — жаль времени!»
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Путешествие по декорациям.
Не так давно в Англии прочно вошёл в обиход термин set-jetting. - Арабская весна наступает.
О возможных последствиях в эксклюзивном интервью «Часкору» рассказал бывший посол Израиля в России Цви Маген. - Путешествие домой. Автобиография американского йога.
Третий отрывок из книги. - Убитая совком.
Калининградская область: уже не Пруссия, но и совсем не Россия. - Путешествие домой. Автобиография американского йога. Продолжение.
Второй отрывок из книги. - Путешествие домой. Автобиография американского йога. Начало.
Первый отрывок из книги. - Челябинск над и под землёй.
Летнее путешествие блогеров. Фоторепортаж. - Волшебные холмы старой Праги.
- Кинопутешествие из Москвы во Владивосток.
Не выключая кинокамеру. - Всё, приехали.
«Случилось страшное... у нас отняли свободу!».
