«Литература online от Кирилла Анкудинова». Судьбы модерна в постпостмодернистскую эпоху. Сборник стихов Игоря Панина «Мёртвая вода» (М.: Вест-Консалтинг, 2011). Роман Давида Маркиша «Тубплиер» («Октябрь», 2011, № 4—5).
Критик в современной литературе — что Алиса в Стране чудес, в сказке. Чем дальше — тем чудесатее…
Уцелевшие великаны тоскуют в мире серых карликов. Поэт снабжает читателей мёртвой водой. Кавказские аулы смещаются в пространстве.
Чтобы сохранить рассудок в этой безумной сказке, надо быть ещё хитрее, чем лиса Алиса.
Салют динозаврам!
Недавно на мой адрес пришло несколько книжно-журнальных почтовых поступлений, которые оказались связаны между собой — не внешне, а по сути.
Главный редактор питерского журнала «Северная Аврора» Евгений Лукин прислал тринадцатый номер этого издания (вышедший в нынешнем году) и обратился ко мне с просьбой…
«…Начата эксклюзивная публикация дневника писателя Вячеслава Овсянникова «Прогулки с Соснорой». Публикация вызвала неоднозначную реакцию в литературных кругах. Если это возможно, не могли бы Вы высказать своё мнение об этой работе?»
Не вижу ничего удивительного в том, что публикация записей бесед Овсянникова с литературным патриархом «вызвала неоднозначную реакцию в литературных кругах».
Судите сами…
«Пушкин — только язык. В прозе у него не было своей темы. Он не знал жизни, у него не было настоящего материала. У Лермонтова этот материал был: служба в действующей кавказской армии, да ещё рядовым, он этот материал знал с самого низу, плюс талант».
«Пушкин всех перечеркнул, ну, кроме Лермонтова. Все эти Языковы, Вяземские, Баратынские — разве они поэты? Они писали хорошие стихи, и только. В стихах у них всё было спокойно, никаких бурь. Пушкин весь — порыв, вихрь. Фет? Ну, сравнил! Да, Фет блестящий поэт, но рядом с Пушкиным он — мушка».
«Но «Повести Белкина» меня не трогают. Так, средняя литература, хороший язык, и всё. У Марлинского куда живее и ярче. «Капитанская дочка» — совсем плохо. Вальтер Скотт, мелодрама. «Дубровский» — ужас. «Медный всадник» — имперство. Связался с царём, вот и надо было написать, оправдаться. Да, сильно, но поэма мёртвая, каменная».
«Бунин ужасно пошлый, весь от начала до конца. Апофеоз пошлости».
Я лишь малую долю лихих суждений Сосноры процитировал.
Мне всё это напомнило что-то очень знакомое — специфической интонацией.
…Ну разумеется, высказывания Юрия Кузнецова, записанные его студентами и друзьями. Та же глухо-отрывистая безапелляционность, тот же пафос.
Соснора и Кузнецов — личности разнонаправленные. Соснора более чем критично относится к русскому народу и к русской государственности, он филосемит; Юрий Кузнецов же — наоборот (в том и в другом).
Но это довольно поверхностные расхождения. Глубинных сходств — больше…
Яростное отторжение от реализма во всех его проявлениях, от живописания социумов и зримых ландшафтов. Двойственно-прохладное отношение к Пушкину. Предпочтение Пушкину Лермонтова и Гоголя. Нелюбовь ко Льву Толстому, предпочтение Достоевского.
Всё разумное, «аполлонийское» для Сосноры неполноценно, нелепо, скучно; ему по душе только «дионисическое», необузданное искусство. Байронизм. Культ порыва, стихии, природы, мифа.
У Кузнецова настольной книгой были «Поэтические воззрения славян на природу»; и Соснора Афанасьева хвалит, называет «прекрасным русским писателем». Кузнецов к концу жизни ушёл в религиозные искания; и на Соснору нашёлся свой Кришнамурти.
Виктор Соснора — чудесный поэт и личность мощнейшая. Он умудрился породить три почти не связанных между собой школы — в «неофутуризме», в «тихой лирике» и у «питерских бунтарей».
Между Евгением Степановым, Алексеем Корецким и Анджеем Иконниковым-Галицким ничего общего, однако все трое — ученики Сосноры.
И при этом Виктор Соснора — одиночка в «актуальной литературе».
Да, он получил премию «Поэт» (с чем я его от души поздравляю). Но получил очень поздно. И я почти уверен, что, если бы на сей момент не исчерпались поэтические фигуры «с безупречной репутацией», Сосноре пришлось бы долго ждать своей очереди.
В самом деле, разве в моде у «актуальных литераторов» вот такие, например, рассуждения?
«Цивилизация дала богатство быта. Это ужасно отвлекает. Машинная цивилизация — не машина для человека, а человек живёт, чтобы обслуживать машины. Вся эта логика техники. А писатель, художник — это антилогика, это интуиция, проникающая в тайны космоса. Машины и всё это нагромождение техники и современного быта страшно мешают работе интуиции, затмевают ясность мозга».
Здесь я вижу важные пересечения со вторым моим почтовым поступлением.
А именно с книгами Вадима Месяца «Поэзия действия. Опыт преодоления литературы» (М.: Центр современной литературы, 2011) и «Норумбега: головы предков» (М.: Новое литературное обозрение, 2011).
«Поэзия берёт начало в заклинаниях, молитвах, колдовских обрядах. Возвращение к магическому языку и духовному опыту прошлого невозможно, но признать их определяющее значение необходимо, чтобы подчеркнуть беспочвенность нынешнего состояния культуры» (послесловие к «Норумбеге»).
О Вадиме Месяце как о поэте я уже писал. Но Вадим Месяц не только поэт. Он ещё издатель (самой лучшей, на мой взгляд, серии книг современной поэзии «Русский Гулливер») и организатор многочисленных проектов, пребывающих на грани между литературой как таковой, историко-этнографическими исследованиями, оккультными практиками и жизнестроительством.
И снова возвращаюсь к Юрию Кузнецову…
Кузнецова я неоднократно называл «русским Йейтсом»; Вадим Месяц не скрывает, что наследует йейтсовским традициям.
Но Юрий Кузнецов и Вадим Месяц — не вполне одно и то же.
Кузнецов был не столько исследователем мифа, сколько трагическим героем мифа, протекающего на наших глазах, здесь и сейчас. Он был вписан в миф (это зачастую ставило его в непрезентабельные житейские положения).
Вадим Месяц во многом смотрит на миф со стороны. Он подробно исследует реальные, то есть былые, мифы и создаёт-вдохновляет-инспирирует новые мифы. Но Вадим Месяц при этом сам не участвует в мифах, не является их героем.
От этого — некоторая всеядность его дискурса. Вадим Месяц перечисляет через запятую реалии скандинавских, кельтских, тибетских, китайских, индейских, цыганских, еврейских, древнеславянских, христианских, мусульманских мифологий.
Вообще вся деятельность Вадима Месяца направлена на «мифодиалог» и на «мифотолерантность»; он, например, переносит камни с Синайской горы к буддийскому монастырю Намо-Будда, к Стоунхенджу и к Карнакскому храму в Луксоре.
«Диалог» и «толерантность» — это замечательно; но там, где «диалог» и «толерантность», там нет трагизма.
У двуглавого дискурса Вадима Месяца трагичен лишь один лик — тот, который обращён вовне, к «нынешнему состоянию культуры», к «потребительской цивилизации». Лик месяцевского дискурса, который глядит в себя, в миф, совсем не трагичен.
Но договорятся ли мифы между собой? Ведь в конечном счёте «нынешнее состояние культуры» — тоже миф своего рода. И пресловутый Голливуд весь стоит на мифах, на (препарированной) архаике.
Неужели Хельвиг, Будда, король Артур, Китеж, Магомет и голем совместно двинутся против Голливуда — только потому, что все они древние? Не скорее ли выйдет так, что Голливуд поглотит-усвоит их поодиночке?
Мы живём даже не в эпоху постмодерна (постмодерн окончательно ушёл вместе с Фукуямой и Фукусимой); наше время — царство постпостмодерна. Пустоты и бессодержательности, фельетонов и крысятничества.
Модерн можно ругать (он принёс людям много зла, наряду с добром). Но модерн всемерно способствовал тому, чтобы взращивать гигантов, гулливеров, великанов. Титанов зла или исполинов добра. Модерн породил Гитлера, Ленина и мать Терезу.
Наш постпостмодерн — среда, в которой вольготно живётся лишь серым карликам, крысам.
Модернисты — вроде Юрия Кузнецова, Виктора Сосноры или Вадима Месяца — «чудовища ископаемо-хвостатые», огромные неповоротливые бронтозавры посреди крохотно-юрких прамлекопитающих, молодых «хозяев новой жизни».
Кто-то из «бронтозавров» приспособлен к «новой жизни» чуть получше (как Вадим Месяц), кто-то — похуже (как Соснора, которого спасает от нападок только красочный «Берэт Художника»), кто-то совсем не был приспособлен (как Юрий Кузнецов).
А вообще — посмотрим, что будет дальше…
Бытие таково, что не всегда в нём одерживают победу те, кто наилучшим образом созданы для выживания…
Антисептик
Стихи Игоря Панина — очень мужские.
Не только по тематике, но и по интонации, по выправке.
Всё в этих стихах неброско и подогнано по мерке. Никакого украшательства, «чистого искусства». Ни ярких красок, ни экзотической образности, ни форсированного голоса, ни филологизма.
Вот только много необычных рифм: глубинных, корневых, неравносложных и — в особенной мере — составных.
«Какие — руки ей», «на покой — а на кой», «визжал как» — «не жалко» и даже «бла-бла-бла, тчк — в самое яблочко». Кое-где подобная рифмовка излишня, не нужна. «И в тоске возвращались внезапно, да / проклинали бесчувственность Запада». Здесь вместо виражного анжамбмана получился южный акцент («внезапно, да?»).
Но — странное дело — все эти крутые рифмы не блестят, не отвлекают на себя внимание. Они как дежурный ритуал, как каждодневное подтягивание на дворовом турнике по пути с работы.
Ещё в стихах Панина много эффектных концовок. Их эффектность — «походно-полевая», «офицерская». Подойти к пределу бездны и красиво отстраниться…
Если стих на перо попросится, —
я зарежу его… Наверное.
- Записные книжки изорваны
Я бросился бы под поезд,
но это не эстетично.
- В метро
Если быть точным, стихи Игоря Панина — стихи не для подростков и не для старцев, они для мужчин среднего возраста (от тридцати до сорока, но ближе к сорока). И все эти стихи — о «кризисе среднего возраста».
«Утиная охота», «Полёты во сне и наяву» — то самое. Все коллизии — те же, типичные. Вот дежурный равносторонний любовный треугольник: «Мне хотелось кричать им обеим: «Навек, навек», только всё же следовало определиться».
Вот вполне зиловская служба: «Я занимаюсь всем, кроме того, чем должен бы…» Хотя у Зилова была жена, а у лирического героя Панина и этой малости нет («жёны бывшие только прорвами вспоминаются»).
…Мужик средних лет продирает глаза «мутные, алкогольные, конопляные» и обнаруживает: в этом мире его не удерживает ничто — ни женщины, ни творчество («и свои стихи не пишутся, и чужие не читаются…»), ни горделивая стать (вот мачо, «заядлый плейбой с дорогим инструментом»… «всё не может, не хочет понять никак, что жизнь имеет его по самые гланды»). В мегаполисе — кошмар, ад («а солнце в дыму не поёт, но пахнет карбидом»). Но и в провинции не лучше («наблюдаешь аборигенов гурьбу»).
Расхожее определение этих стихов — «мрачные, пессимистические». Оно неточно: «мрак» и «пессимизм» предполагают некое изменение, движение (погружение Орфея в ад).
Поэзия Панина статична — как мёртвая зыбь, как Гримпенская трясина. Простодушный Шаргунов в послесловии так характеризует стихи Панина: «Страсть на пределе сил». Сергей, бог с тобой; где здесь силы, где предел и где страсть?
Но насколько точно подобрано название сборника!
Ведь в сказках и былинах мёртвая вода — это отнюдь не «умерщвляющая вода», не яд.
Когда обнаруживают разрубленного на куски богатыря, его омывают живой водою — чтобы он вернулся к жизни. Но это потом. Сперва на него воздействуют мёртвой водой — не живительной, но единительной, сращивающей разъятую плоть.
Прежде чем оживить, предварительно надо срастить.
Поэзия Игоря Панина — не «живая вода»; я не могу представить, чтобы она кого-то очаровала или влюбила в себя.
Эта поэзия не возвращает человеческую душу к жизни; она всего лишь воссоединяет её, дарует цельность, даёт душе необходимейшую «точку сборки».
Ведь самое страшное, что есть на земле, — иллюзии.
В поэзии Игоря Панина нет и не может быть никаких иллюзий, подобно тому, как в антисептике нет и не может быть никаких микробов.
Эта поэзия показывает нынешнему мужчине постыдную точку, в которой он пребывает.
Она — источник боли, единительного стыда, с которого обычно начинается духовное возрождение.
А «живой водой» пускай потом послужат другие стихи — Пушкина, Блока, Кенжеева, Сосноры, Седаковой, кого угодно…
Из жизни лунатиков
В четвёртом — пятом номерах журнала «Октябрь» опубликован роман Давида Маркиша «Тубплиер».
Я начал читать «Тубплиера» с интересом.
Постепенно интерес сменился сомнениями, потом скепсисом, затем раздражением и наконец злым хохотом.
Сюжет «Тубплиера» строится на четырёх тематических пластах.
Первый пласт — советский, «хрущёвский» (действие романа происходит в 1961 году).
Второй — медицинский, пульмонологический (главные герои романа болеют туберкулёзом).
Третий — тамплиерский (маркишевские туберкулёзники создают в диспансере тайное общество, подражая рыцарям-храмовникам).
И четвёртый — кавказский (тубдиспансер «Самшитовая роща», где проходит сюжет, расположен на Северном Кавказе; «кавказская составляющая» играет существенную роль в данном сюжете).
В отношении трёх первых пластов я не могу быть компетентным экспертом. Но так вышло, что я проживаю на Северном Кавказе и потому Кавказ более-менее знаю…
О Кавказе и поговорю…
Вот главный герой «Тубплиера», московский журналист Влад Гордин, вспоминает о своей поездке в Дагестан и о беседе с жителем высокогорного аула Габдано Саидом…
«Мы живём здесь… по законам Мухаммеда Ибн Абд аль-Ваххаба. Знаешь про такого?»
Свежо предание, но верится с трудом. В конце 50-х дагестанцы из глухих аулов могли быть исламистами-фундаменталистами, но вряд ли они тогда знали про аль-Ваххаба. Сейчас некоторые жители Габдано или Ботлиха клянутся, что они «ваххабиты ещё с XIX века». Но это расчётливый самопиар для саудовских дядечек, и вменяемый литератор должен уметь отличать его от истины.
Ладно, промашка. С кем не бывает. Пойдём далее.
«Так случилось, что сорок лет спустя Адалло возглавил ваххабитское движение в этом районе Кавказа».
Займёмся занимательной арифметикой. Молодому Адалло примерно двадцать лет (плюс-минус два-три года). Сорок лет спустя ему исполнится шестьдесят лет (плюс-минус два-три года). Стало быть, Адалло возглавил ваххабитское движение в почтенном возрасте.
Возможно ли такое? Чисто теоретически возможно, практически — почти исключено. Поскольку информация об Адалло оказалась известна Гордину (лицу постороннему), стало быть, Адалло был раскрыт. И куда ему дальше? В горно-лесные схроны — в шестьдесят-то лет? Жалко дедушку…
Много ли шестидесятилетних аксакалов среди убитых или арестованных горных боевиков? Да ни одного (Масхадов не в счёт, он был единственным в своём роде).
Теперь перейдём к хронотопу главного действия «Тубплиера». Санаторий «Самшитовая роща». Судя по географическим привязкам, расположен в центре Северного Кавказа, на территории Кабардино-Балкарии или Карачаево-Черкесии.
Автор впрямую упоминает «кабардино-черкесские края». Если учесть тот факт, что лечащий врач Гордина — Галя Старостина — прислана в «Самшитовую рощу» по распределению из Пятигорска (а не из Нальчика), края скорее черкесские, нежели кабардинские…
На территории диспансера живёт суровый одиночка Казбек. К нему съезжаются решительные кавказские заговорщики-повстанцы-карбонарии. В разговоре с ними Казбек отпускает следующую реплику…
«Оружие в отделении милиции лежит, в Гунибе, надо его украсть или отбить».
Что-о-о?! Слетать за оружием из Черкесии в Гуниб? Казбек на солнышке перегрелся? У него туберкулёз головного мозга? Автор на карту хотя бы поглядел? Знает ли он, где вообще расположен Гуниб?
Впрочем, у автора «альтернативные географические представления»…
«Всё тут, в сущности, было недалеко: кованые скалы Гуниба и ореховые леса Чечни, серебряный с чернью Кубачи, абрикосовый Хасавюрт и Гоцатль…»
Давид Маркиш живёт в Израиле. Напишу-ка я романчик «из израильской жизни». «Всё тут, в сущности, было недалеко: Мёртвое море и Хайфа, Тиверия и Димона…»
Будут ли рады израильтяне? Особенно если я в своём опусе снабжу палестинских арабов пуштунскими именами и подпущу пару-тройку дежурных выпадов против «израильской военщины».
Судите сами…
«Советская власть разрешала гражданам иметь кобылу или мерина, ездить на них верхом или же запрягать их в телегу, а жеребец был тем же приказом почему-то запрещён для личного пользования».
Никогда не слыхал о таком странном приказе. Да и — будь он в действительности — наверняка потянулись бы в лагеря мужики-ослушники («жеребятники»). Но даже у Солженицына в «Архипелаге» — ни слова, ни полслова про «жеребятников».
Да, Давид Маркиш рассказывает сказки. И притом сказки «с поросячьим смыслом»…
Вот джигита Мусу власти заставляли выполнить приказ «насчёт жеребца». А Муса не подчинился. Да ещё и зарезал районного судью кынджалом («вах, молодэц!»).
«Окажись судья местным — лакцем, чеченцем или, ещё лучше, тем же аварцем, — происшествие не получило бы политической окраски с националистическим оттенком… Но судейский был чисто русским человеком… Мусу объявили опасным преступником, идеологическим диверсантом, и ему не оставалось ничего иного, кроме как уйти в горы».
Конечно, это враньё. Но враньё в плане давнопрошедших реалий может восприниматься нашими современниками как сущая правда (особенно если враньё содержится в прозе, претендующей на реалистичность).
По Кавказу ходит много антирусских мифологий. И в них верят. Теперь Маркиш родил ещё одну — про «урусских шайтанов», понуждавших «резать яйца нашим красавцам-скакунам, низабудимнипрастим»… А кто будет расхлёбывать последствия? Уж явно не господин сочинитель.
Жизнь Израиля в арабском окружении и жизнь русских на Северном Кавказе — не идентичны, но в чём-то созвучны. В силу этого обстоятельства ждёшь от Давида Маркиша человеческой солидарности или хотя бы такта. А получаешь эдакие кактусы себе под нос.
К слову, абрек Муса — аварец. Какого хрена он попёрся абречить в Центральный Кавказ, к только что реабилитированным карачаям? И как долго карачаи будут терпеть этот геморрой на собственной земле?
Нет, абреки в советское время были. Возможно, даже в 1961 году. Но действовали они на своих землях: чеченцы — в Чечено-Ингушетии, аварцы — в аварском Дагестане…
Пора присмотреться к национальностям кавказских персонажей «Тубплиера».
Вот, скажем, номенклатурный директор диспансера «Самшитовая роща». Его зовут Реваз Бубуев.
Не решусь этнически идентифицировать фамилию Бубуев; однако Реваз — это грузинское имя, такое же, как Шота или Гурам. Человек по имени Реваз Бубуев может быть разве что огрузинившимся осетином из Цхинвали или из Триалети.
А подручный директора Бубуева — «молчаливый лезгин-привратник». А дорожный сторож — чечен Казбек. И к нему на огонёк заезжают гости — уже знакомый нам аварский абрек Муса, а также двое молодых людей «из неблизкого аула» (из Гуниба, и впрямь неблизкого) — «овечий пастух Мурад и Джебраил — студент Бакинского университета».
Ну прям кавказский интернационал шастает по «Самшитовой роще».
Я живу на Северном Кавказе. Удивительное дело: я за всю жизнь не повстречал на улочках Майкопа ни одного табасаранца. С гинухцами и рутульцами в Майкопе также напряжёнка. И даже, казалось бы, соседей — карачаевцев и балкарцев — вижу только в качестве почётных гостей из Черкесска или из Нальчика…
Короче говоря, читателей «Октября» попотчевали развесистой кавказской клюквой.
Во второй части «Тубплиера», опубликованной в пятом журнальном номере, Маркиш отлипает от кавказских народов (и слава богу). Зато там есть презанимательная история о том, как к ленинской годовщине с самолёта (!) на горный перевал Струганная Доска сбрасывали памятник Ильичу.
Постамент к нему подвезли в грузовике. Вот какой перевал коварный: постамент завезти возможно, а памятник — ни-ни. Дабы вождь не улетел в ущелье, его в полёте эскортом сопровождали-страховали парашютисты — нет, не солдаты-десантники, а… «передовые отборные комсомольцы».
«…Часть из них, двое или трое (точная цифра удерживалась в строжайшей тайне вышестоящими компетентными органами), была захвачена ветродуем, оторвана от коллектива, отнесена к скальной гряде и там расплющена…
Уцелевшие комсомольские парашютисты, приземлившись и отряхнувшись, огляделись окрест и принялись вслушиваться в шум дикой природы.
Дело в том, что Ульянов перед прыжком был снабжён секретным военным клаксоном, который в момент приземления автоматически включался и начинал страшно квакать, привлекая тем самым внимание тех, кого надо. В нашем случае это были комсомольцы сопровождения».
Нет, я не могу сие читать. Это глупо, бессердечно, безграмотно и «из жизни лунатиков».
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Деревенская проза.
Марат Гизатулин. «Ничего страшнее тыквы». М., «Булат», 2012, 264 с. - В редакцию пришло письмо….
Феномен Марии Малиновской, или «скандал на празднике поэзии в ЦДЛ». - Ахматова. Изгнание.
Как было оглашено постановление о журналах «Звезда» и «Ленинград». - Mortuus est anno Domini*.
Анна Ахматова. Воспоминания и случаи. - Последний германец Италии.
1 марта 1932 года окончилась жизнь Дино Кампаны – одна из ярких и загадочных поэтических судеб ХХ века. - Кролик в смятении.
Почему я выдвинул на литературную премию «Национальный бестселлер» роман Екатерины Васильевой «Камертоны Греля»? - От любви не умирают?
Сто лет назад родилась Антония Поцци, «может быть, единственная подлинная женщина-поэт, которую видела Италия в ХХ веке» (Э. Монтале). - Русский Данте.
11 февраля родился поэт Юрий Поликарпович Кузнецов. - Шведская музыка.
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог. Заметки об Иосифе Бродском. – М.: Астрель: CORPUS, 2012. – 368 c. - Вечная жизнь есть!
«Чёрный монах» Антона Чехова – «медицинская повестушка», «психиатрический этюд» или «прелесть»?
