Из полупустого зала расходились так: ну, Друбич, конечно, не Самойлова, и что за цвета! Картинка! Сериал! Для тех, кто не читал, конечно! Ну, «Асса», что там говорить.
Да откуда же они взяли такой цвет грифельной доски — сине-зелёный, морской, чащобный, озёрный?
Помпейский мальчик со стилом, фаюмский портрет, холм за правым плечом Иоанна Крестителя, далёкая река в окне за силуэтом дамы с дикобразом? Может, и был он в природе одно-два тысячелетия назад…
А может, и не затёрся, сохранил глубину…
Но нет.
«Ч В М З И П Ч Б».
Как он сам смеялся над этим в «Плодах просвещения»… Как неуклюже пытался «выставить» это в Наташе Ростовой и Платоне Каратаеве… Как наивно набухает это в ранних дневниках, где, по словам Гинзбург, Эйхенбаум о какой высокий смысл видел! — восхищаясь звёздочками, указующими на поллюции: «Вот сила!» Как бежал от этого из Арзамаса, как умело приручил в «Смерти Ивана Ильича». Как не выдержал и каркнул во всё воронье горло в «Крейцеровой сонате»…
Из полупустого зала расходились так: ну, Друбич, конечно, не Самойлова, и что за цвета! Картинка! Сериал! Для тех, кто не читал, конечно! Ну, «Асса», что там говорить.
Видя в самом конце фильма раздавленного Вронского (Анну-то разрезало, очень точно показано, а его именно раздавило), я едва удержался, чтобы не крикнуть «Асса!». Так вам всем и надо!
Не Анне, не Вронскому, не Каренину, а тем, кто как раз читал и ждал экранизации. Экранизации не было. Было прочтение. Прочтение самого современного из романов Толстого. Прочтение самого современного в этом романе.
Ни вам левинских предсвадебных перипетий, ни покосов — лишь несколько рябиновых листочков на сюртуке во время грозы. Никакой бюрократии, никаких мистических исканий Каренина — только его рука, пытающаяся пожать руку Вронского и всё не попадающая.
Все кинематографические ресурсы женской красоты отброшены — Анна такая почти кричаще некрасивая, как её и задумал Толстой, с лицом манекена вначале и рожицей обиженной девочки в конце.
Фильм Соловьёва — о власти бессознательного над людьми. Как и все остальные его фильмы.
Вспомните потоки космического света сквозь фортепианные аккорды и стеклянные глаза противогазов в «Чужой Белой и Рябом».
Впрочем, бессознательного в 1870-е ещё не было. Были попытки проникнуть в душевную болезнь. Только болезнь. А что здоровье, счастье, любовь могут быть гораздо страшнее, начинали понимать только поэты и романисты.
Слова «бессознательное» нет ни у Флобера, ни у Толстого. Они писали о том, чего человек о себе не знает. Показать это в «Анне Карениной» и было задачей Толстого-художника, а не Толстого-моралиста (кстати, в чём эта задача моралиста, так, кажется, никто до сих пор и не догадался: защитить институт брака, что ли, или осудить его?).
Здесь Толстой в переживании главных вещей жизни оказывается неожиданно близок Блоку, сделавшему через сорок лет открытие:
Что счастие? Вечерние прохлады
В темнеющем саду, в лесной глуши?
Иль мрачные, порочные услады
Вина, страстей, погибели души?
Что счастие? Короткий миг и тесный,
Забвенье, сон и отдых от забот…
Очнёшься — вновь безумный, неизвестный
И за сердце хватающий полёт.
В темнеющем саду, в лесной глуши — это, разумеется, Левин с Кити. И это счастье тоже страшно, потому что оно — только миг забвения, но вот разражается гроза, и Левин в отчаянии, безумии продирается сквозь чащобу — ищет мать и ребёнка, похищенных миром.
А мрачные, порочные услады — это, конечно, Анна с Вронским, да и Каренин, ведь, по крайней мере в фильме, он сладострастник ненависти и его душа тоже гибнет. Но как наивно звучит эта «погибель души» рядом с глухим толстовским «преступлением», несколько раз повторенным разными героями…
И как вдруг вспоминается этот «короткий миг и тесный», когда Анна возвращается в купе-камере из Москвы… И когда в последний раз садится на поезд с семейкой демонов.
И какая трогательная ирония: увидев абсолютно счастливую Анну, «Долли, — появляется текст в титрах, — была совершенно сбита с толку и стала подумывать, не завести ли ей любовника».
(У Толстого: «Как вообще нередко безукоризненно нравственные женщины, уставшие от однообразия нравственной жизни, она издалека не только извиняла преступную любовь, но и завидовала ей».)
А счастье-то было от «забвенья, сна и отдыха от забот» — порошочков морфина (в пакетиках из пергамента; помните — аспирин, антигриппин?).
Что же так рассердило зрителей-читателей?
«Сериальная», как им показалось, точность воспроизведения быта? «Попсовая» яркость красок? Да, и «сериальность», и «попса» в фильме есть, только совсем не из нашего времени.
Это какой-то Тулуз-Лотрек, с его плоскостями цвета, двухмерностью, силуэтами вместо фигур.
Может быть, Дега?
Сцена гибели Фру-Фру: никаких рапидов и наплывов. Что-то странно знакомое, хватающее за душу. Да, Дега! Дега, фотографировавший скачки, разграфлявший холст и переносивший миги непереносимого страдания на живописное полотно.
От этого и композиция у Соловьёва живописная и одновременно репортажная. От этого так больно, так страшно, так мгновенно.
Кто-то из публики обижался на яркость костюмов, будто только что из ателье, да на роскошь интерьеров и пейзажей. Но эпоха-то какая! И какие люди!
Здесь впервые гламур становится языком жизни. Вот тёмно-красное с чёрным платье Анны и голубое — Кити. Вот тёмная квартира Карениных с ярко, слишком ярко полыхающим камином, вот инкрустированный эрмитажный бордель Вронского, вот он же ближе к развязке — смешение туманных фиолетовых, золотистых и черепаховых тонов, всё тонет в слезах.
Чьих? Отчего? От всеобщего одиночества, что ли?
Вот Вронский с Анной на балу: да что это? По каким томительным траекториям уносятся эти пары щёголей и щеголих? Что так пышно и тяжеловесно мелькает в зеркалах? Что за жуткое смешение жёлтого и алого? И люди ли это? Короли, и валеты, и тройки…
Или мальчик-горнист на железной дороге, будто вырезанный из журнала «Нива» и наклеенный на картон. А сколько кадров-двойников, когда в цвете, когда в сумрачном чёрно-белом с синеватым, вороновым отливом. Когда в нормальной скорости, когда замедленно…
Когда чётко, когда размыто. Когда под музыку и шум голосов, когда под неясный печальный гул. А покрытые инеем вагоны с бойницами окон — свинцовые гробы, связанные цепями, и ярко-алые колёса паровоза. И всё это тонет в сыром дыму и копоти. Реально ли? О да, весьма…
До ширины орденских ленточек. До галлюцинации.
Галлюцинация — плоская. Она — тень сознания. Или того, что ниже, что играет героями у Соловьёва, беспощадно ведёт их и к счастью, и к гибели.
Мне отмщение, и Аз воздам. На Мне лежит отмщение, и оно придёт от Меня. В том смысле, что отмщение не для человеческого суда. Так говорит Бог в Библии.
Я совершил преступление, и я сам же себе отомщу. Так говорит человек у Толстого. То, что ниже, толкает человека на поступок, и оно же мстит за него. Оно и есть рок, наглухо запаянный в самом человеке. Есть будто выход из этого кошмара — линия Гармаша-Левина, загримированного под Толстого.
Страсти Анны и Вронского его не касаются. Это, кажется, идея Толстого. Противопоставить гармонию. Но сцена с грозой, эти налипшие на сюртук листики говорят о другом: на самых лучших мир обрушивается с самой большой яростью.
А Левину и Кити просто повезло. Есть и другой выход — линия Абдулова-Стивы. И выходы эти не актёрские, а какие-то человеческие. И вообще этот фильм, как мне кажется, дал почти всем актёрам побыть собой в очень высоком, почти пограничном смысле.
Для всех он стал итоговым, словно посмертным, как для Абдулова и Янковского.
Почему вот это самое запаянное не связывается у нас с Толстым и его эпохой?..
Почему если «бессознательное», то сразу Фрейд, «Андалузский пёс», Хичкок?.. Ведь в психиатрии «за сердце хватающий полёт» был открыт во времена «Анны Карениной» — Фехнером и Вундтом.
Но дело не в этом. Дело в том, что опыт страдания в эпоху турнюров, моды на Фантен-Латура и газового света уже был таким. А ждут от героев соловьёвского Толстого, что они будут вести себя как многочисленные отпрыски Пьера Безухова и Наташи Ростовой, а то и как они сами.
А так не выходит, ни в романе, ни в фильме. Потому что Соловьёв вслед за Толстым показывает жизнь человека, о которой человек сам не знает.
Сочетание этого с гламуром 1870-х порождает эстетику смещения, нарушенного ожидания. Получается сюрреализм, который не знает, что он сюрреализм (ха-ха, это Соловьёв-то не знает, что такое сюрреализм?).
Но, быть может, в этих чахоточных 70—80-х, интуитивно нащупавших то, о чём лучше бы им не знать, и при этом озабоченных судьбой народа, карьерой и опереттой, больше ужаса, чем в последовавших катастрофических десятилетиях.
Всё это у Толстого того времени вычитывал только Фет, да ещё сам Толстой кое о чём догадывался, судя по их переписке. Вот почему блоковская «погибель души» звучит ребячеством.
Выходишь на свет божий из кинозала не под Блока, а под Фета (начало 1875-го):
Что ты, голубчик, задумчив сидишь,
Слышишь — не слышишь, глядишь — не глядишь?
Утро давно, а в глазах у тебя,
Я посмотрю, и не день и не ночь.
— Точно случилось жемчужную нить
Подле меня тебе врозь уронить.
Чудную песню я слышал во сне,
Несколько слов до яву мне прожгло.
Эти слова-то ищу я опять
Все, как звучали они, подобрать.
Верно, ах, верно сказала б ты мне,
В чём этот голос меня укорял.
ОТПРАВИТЬ:
| Читать @chaskor |
Статьи по теме:
- Маэстро, браво!
4 марта 1678 родился Антонио Вивальди. - Владимир Горлинский: «Мелодии Стравинского - химеры, раздираемые изнутри на части…».
Современный композитор об убийстве виртуального слушателя Стравинского. - Поцелуй Иуды.
Секреты красного или география одного преступления: как Украине вернули Караваджо. - Соломон Волков: «Постепенно Шостакович стал превращаться для Прокофьева в соперника».
Дмитрий Дмитриевич Шостакович — за и против: беседа писателя и культуролога. Часть третья. Прокофьев. - Соломон Волков: «Умер он великим советским композитором».
Дмитрий Дмитриевич Шостакович — за и против: беседа писателя и культуролога. Часть вторая. Сопротивление музыкой. - Соломон Волков: «Я против вмешательства государства в личную жизнь».
Дмитрий Дмитриевич Шостакович — за и против: беседа писателя и культуролога. Часть первая. Сталин. - Меченый атом.
70 лет назад 11 февраля родился поэт Юрий Кузнецов. - Чёрная лазурь.
Отрывки из эпистолярного диалога о Мандельштаме (2). - Лев Толстой как отец антикопирайта.
16 декабря 2002 года был опубликован текст лицензии Creative Commons. - Он был моей жизнью.
Воспоминания вдовы Герберта фон Караяна выходят в издательстве «Иностранка» (перевод Нины Фёдоровой).
